Агалаков Николай Антипович

А. Б.: Николай Антипович, скажите, пожалуйста, когда и где Вы родились?

Н. А. А.: Я родился в 1924 году, д. Таланники Юрьянского района Кировской области.

А. Б.: Расскажите о жизни Вашей семьи до войны.

Н. А. А.: Мы - крестьяне, работали в колхозе. В семье у нас было 6 человек - это когда я был большим. А когда маленьким был, семья была 24 человека. У деда было 7 сыновей, и вот они все с ним жили. А после гражданской войны стали делиться, разъехались. Один погиб, двое померли, сейчас никого нет в живых.

В моей семье было 4 детей, средние жили не очень-то. В колхозе работали за «палку» - денег не получали, сколько-от грамм на трудодень давали хлеба, сена, соломы. Вот корову свою имели - так и жили. Неважно, плохо жили. У отца-то были сапоги, у меня не было. Я в школу пошёл в лаптях, в первый класс, а потом ботинки купили, в них ходил. А одежда вся из льна была, домотканая - не было денег на ситец.

Картошки до весны хватало, так как дома садили в огороде. По-настоящему не голодали, но хлеба не хватало, и смешивали муку с картошкой. Картошку тёрли, и в муку, и такой хлеб пекли. Это было.

А. Б.: Расскажите, как Вы попали в армию?

Н. А. А.: А что? Как обычно, исполнилось 18 лет, повестка пришла и ушёл в армию в августе 42-го. Я попал в 20-ый запасной артиллерийский полк тогда ещё в Горьком, сейчас Нижний Новгород. Первоначально нас учили на командиров орудия, а потом почему-то сняли и отослали в Гороховецкие лагеря. Там стали учить на артиллерийских разведчиков.

А. Б.: Из чего учёба разведчика состояла?

Н. А. А.: Изучали все приборы. 2 месяца учился в училище. Заболел воспалением лёгких - лежал в госпитале г. Гороховец. Выписался, пришёл в часть, а там уже никого нет. Мы жили в землянках. Дров не было, так за ними ходили в лес, на себе носили - так и обогревались. Тут наша дивизия стала формироваться и по первости я был в 280-ом артиллерийском полку. У нас были пушки 152 мм. - ну трактор тянул её. Марку я не помню.

Уже в январе 1943 г. погрузили - и под Старую Руссу привезли. Разгрузили на станции Крестцы. Сразу нас немецкие самолёты окрестили. Веток в лесу наломали, на снегу выспались, а утром на свои рубежи, наблюдательные пункты заняли. 23 февраля в наступление пошли, и ничего у нас не получилось. Оттуда нас сняли - и под Витебск. Тоже у нас ничего не получилось. Дальше нас на Орловско-Курскую дугу перекинули, на реке Зуше мы стояли.

Там, знаешь, страшный бой был. Меня во время тех боёв перевели в управление дивизии во взвод разведки. Вот там я служил артиллерийским разведчиком у генерал-майора Курочкина, он помер уже. Это была артиллерийская дивизия из 6 бригад: 18-ая минная бригада, 35, 67, 82, 44 и 106-ая. Когда меня перевели, то говорили, что нашу бригаду отправили на Украину. А мы на Курской дуге.

В тот период времени превосходство было у немцев, особенно в авиации. Наша авиация слаба была ещё - это до середины 43 года. А в конце 43 наше превосходство было в авиации, технике. Появились танки. А то под Старой Руссой послали в бой, так 1 танк дали! Что там с одним танком? Пехота не поднялась. Танк походил по переднему краю - как сейчас это вижу! И так на этом закончили. У нас один майор пушку 152 мм. выставил на прямую наводку.

(рассмеялся)

Его сняли конечно сразу - нельзя так-то.

А на Курской дуге с утра до вечера он нас бомбил. Вот одна тройка отбомбит - вторая, третья идёт. Так с утра и до вечера. С утра - эта итальянская «рама». Это нас «старшина» поднимал - так мы про неё говорили. Она полетает, наша артиллерия постреляет - бесполезно, не могли сбить её.

На Прохоровском страшный бой. Там столько танков было набито! Площадь глазом не обведёшь - несколько километров, ровная площадь как стол. Были набиты наши и их танки, тысячи! Воды не было, жара. Это вот танк пройдёт - грязь со дна ... как свиньи купались в этой грязи. Мы эту воду пили.

С 43 года он стал отступать, отступать. Как деревни горят - значит он отступает. По 60-70 км. у нас в сутки было, а мы всё пешком. А дальше у нас техника была, дали машину. С Курской дуги нашу дивизию сняли, она дивизия РГК была. Нас с места на место перекидывали, и на карело-финский перешеек.

Вот туда мы приехали - такая тишина, ужас! Как будто войны нету. Как начали разведку боем, и вскорости начали. Вот тут-то превосходство было нашим полностью. А финны линию Маннергейма, которая была с 1939 года, всю восстановили. Наши в первый день бомбили передний край, потом на второй день - артиллерия и авиация, и с ходу пошли, - небольшие потери были.

А. Б.: Вы не могли бы вспомнить, в каком месте Карельского фронта вы были?

Н. А. А.: Недалеко от г. Выборг. А там горы ввобще-то, лес и горы, озёра «ярви». Сала-ярви. Война кончилась, финн мирный договор заключил - Эстония, Латвия, Литва, - это всё мы прошли, и нас под Варшаву. Под Варшавой плацдарм за рекой Нарев сделали весной, и нас оттуда сняли. Пришла польская армия, они брали Варшаву, не наши солдаты. Нас оттуда сняли под Кенигсберг.

Вот тут бой был 6 дней ужасный. Кенигсберг был весь разбит, столько там набито было немцев! И сколько наших? Погибло много...

Кенигсберг мы взяли, и дальше пошли возле Балтийского моря - Гдыня (Данциг) и до соединения с американцами. Тут и кончилась война, а Берлин-то мы не брали. Мы от Берлина в 50 километрах севернее были к Балтийскому морю.

На карело-финском перешейке мы ходили в разведку и языка принесли. Задание дали, пошли.

А. Б.: Сколько человек было в группе?

Н. А. А.: Нас 12 человек.

А. Б.: Как-то разделялись обязанности внутри группы? Были подгруппы захвата, прикрытия, сапёры?

Н. А. А.: Там лес. Какая группа захвата? Что ты? Это может у разведчиков так в ночное время, а мы в дневное пошли. И днём мы всё очень хорошо, удачно сделали. Одного заметили и спрятались. Он к нам пришёл, мы сразу его взяли - без потерь. Пистолет у него взяли и увели в часть.

А. Б.: Как-то Вас наградили за это?

Н. А. А.: Так я имею орден Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За взятие Кенигсберга». «За отвагу» получена как раз - языка-то мы привели на Карело-финском перешейке, а орден Красной Звезды за многие бои. Вообще-то нас наградами обижали - сколько мы огневых точек уничтожали? У нас оружие было - наблюдали в стереотрубу с перископом, бинокль. Обнаруживали огневые точки их - ДОТы, ДЗОТы, передвижение техники, самой пехоты, людей, и все данные передавали. По этим местам уже артиллерия действовала.

А. Б.: В чём несправедливость награждения? Вы столько много обнаруживали, а Вас за это не награждали?

Н. А. А.: Да, и наплевать. Вот ... я не буду говорить. Это выключи, тогда скажу.

(перерыв в записи)

А. Б.: Расскажите подробнее о своей службе артиллерийского разведчика.

Н. А. А.: Это при батарее управления взвод артиллерийской разведки. Должно было быть 22 человека, а нас всегда было человек 12, потому что как бой - так у нас потери. На Карело-финском перешейке нашу машину разбомбило сразу, 3 человек мы потеряли. Одного убило, второму руку оторвало - у шофёра, - у переднего колеса бомба разорвалась. А человек в кузове сидел, спал - целый остался. Я, конечно, не усидел, убежал. На том же перешейке майор, начальник разведки 35-ой бригады, - душа-человек. Он нам кричит: «Спасайтесь, авиация идёт»! Мы разбежались по лесу, и когда всё это прошло, мы стали искать. Майора нет, а от планшета маленький кусочек нашли, и всё. Видать - прямое попадание бомбы, а какой человек был! Редко такого человека найдёшь - душевный, красивый, стройный.

А. Б.: Расскажите об организации службы артиллерийских разведчиков. Парами или поодиночке работали?

Н. А. А.: Мы на самых высоких высотах занимаем место. Если высоко, то в окопе. Окоп выроешь, а стереотрубу куда-нибудь крутишь и поставишь. Она с треногой, и вот наблюдаешь постоянно, все 24 часа. Меняемся через 2 часа, глаза-то устают, что ты?! В окопе всегда находится 1 наблюдатель, а второй в блиндаже где-нибудь или в траншее под открытым небом.