У нас был свой котёл ––  Бобруйский. Маленький Сталинград. Там они попались на той же переправе, где Наполеон. На Березине. Я там участвовал.

Столько техники было разбито… Жара, трупы от жары вот такие толстые. Обалдеть можно, фантазии не хватает. Лошади гнилые. Пахнет сладким, как в моргах, Ужасно. Немцев семнадцать тысяч полегло там.

Но эти первые бои на реке Молочной… Это было что-то страшное… Вот мне, например, пришлось провоевать на передовой двадцать месяцев подряд. Просто так получилось, что с момента нашего появления в полку, нас ни разу не отводили на отдых или переформирование. Ни разу! И конечно, за такой большой период нам пришлось участвовать во многих тяжелых боях. Взять, например, бои за Никопольский плацдарм и при форсировании Днепра. Какие бои шли в Молдавии, а про то, что творилось в Венгрии на Балатоне и под Секешфехерваром я вообще молчу… Вернее, я вам обязательно расскажу, какие ужасы там творились. Но даже по сравнению с этими страшными и кровопролитными боями, я считаю, что самый-самый тяжелый бой у нас произошел именно на реке Молочной. И поверьте, я так считаю совсем не потому что это был наш первый бой, совсем нет. Просто там немцы успели построить чрезвычайно мощную линию обороны. А наши войска вышли на этот рубеж сильно измотанными, ведь они прошли с боями большое расстояние, поэтому четыре дня боев не дали особых результатов. И только после перегруппировки удалось сломить сопротивление немцев. Но бой шел такой жестокий, что за эти несколько дней противотанковый ров оказался доверху наполнен телами погибших солдат…

Что больше всего запомнилось после боя -  это простецкое деревенское недоумение от того, как могли погибать люди. Представляешь, я всерьез думал о том, как это человек не может понять, что его сейчас убьют. Но на передовой все те, кто выживал в первых боях, слишком быстро взрослели, и еще быстрее набирались боевого опыта. В подразделении самое главное – это найти общий язык с товарищами, они и помогут, и подскажут, что и как.

Шел март месяц 1945 года, войска готовились к Берлинской операции. 8 апреля моему дивизиону была поставлена задача: «Форсировать реку Одер в ночь с 8 на 9 апреля, занять боевой порядок на плацдарме Гросс Наендорф Кинец» и в ночь с 8 на 9 апреля дивизион переправился на плацдарм, а с 9 по 16 апреля вел разведку, вскрывая огневые средства и живую силу противника.

Мы все думали, что война закончится только после штурма Берлина, поэтому к штурму тщательно готовились, одной только артиллерии было – 270 орудий и минометов на один километр фронта.

Утром майор говорит нашему лейтенанту, вот идите туда, там дорога, там село Нарты, поближе к Беслану. Там на дороге встанете, там пойдут немецкие танки. Мы ночью, вместе с пехотой, заняли оборону около дороге. На рассвете смотрим – идут танки. Один подстрелили, не мы, сзади была 76-мм пушка. Начался бой. Они идут, мы стреляем, нас стреляют. Летят осколки. Вдруг подходит ко мне старший лейтенант, его ранило. Говорит, теперь ты командуй. Какой я командир! Я пошел туда. Там как раз Друнина была, санитарка, и она матом мне: «Куда вы идете»?! Мы отошли в кукурузу, а тут немцы из минометов стрелять начали. Я рядом с Володей лежу и между нами падает мина. Я смотрю на нее, говорю, «прощай, мама, папа!». А она не взорвалась. Встал, и побежал вперед.

Наутро, я в составе группы разведчиков бригады выехал в деревню, где происходил бой. Не доезжая деревни, мы отправили двух разведчиков узнать положение дел в деревне. Вернувшись, они доложили, что в деревне немцев нет. Тогда мы не машине въехали в деревню. И вот что мы увидели: некоторые наши пушки были раздавлены гусеницами танков, автомашины-тягачи сожжены, даже резина сгорела, солдаты и сержанты расчетов лежали убитыми у орудий, кругом стреляные гильзы, пустые ящики и ни одного целого снаряда.

Когда готовилась операция, то снарядов подвозили достаточно, а так – зря не стрелять. Мы же знали, как их делали. Я когда еще в Усть-Каменогорске был, там рядом горное предприятие и мы ходили туда помогать рабочим, и видели детей 12-13 лет за токарным станком. Им показали, как его включать, как что делать и он стоял. Поэтому, когда говорят, что юноши, дети и те работали, защищали Отечество – я это видел своими глазами.

В штабе всех прибывших разобрали, а мне говорят - «Сержант, отойди в сторону, как ты здесь вообще оказался!? Зачем на калек присылают!?», но я не растерялся, обошел строй сзади, и встал к своим товарищам во второй шеренге. Пришли в 1961-й ИПТАП, где уже никто не задавал вопросов, и меня зачислили во взвод управления полка.

Мы НП должны расположить так, чтоб видеть противника, видеть что впереди пехоты: пехота или танки. Мы подбираем место, чтоб находилось повыше, мы вправо влево передвигаемся сзади пехоты. Тут у нас трубы, бинокли, разведчики, аппаратура есть вся наблюдательная. Окапывались, замаскировались, чтоб нас только не видели. Если нас противник увидит, то расстреляет прямой наводкой. Но мы в землю залезем, а потом уже прибор устанавливаем и наблюдаем. Видим идет колонна пехоты, что они делают, и сразу на карту наносим и докладываем в штаб дивизии, и те себе на карту, и уже знают что тут что-то готовиться.

Немецкие танки тогда шли лавиной на нас. Но нашей техники тоже много было. Те танки, которые близко подходили к нам, мы подбивали. Остальные поворачивали назад. Ихние танки, конечно, были сильнее наших. Прицельная дальность у них была 2000 метров. А у наших — меньше километра. Когда наводчика ранило, я стал за наводчика и подбил два танка. Потом у нас снаряды кончились, а подвоза боеприпасов не было. И вот, когда я сидел под щитком у своей пушки, осколок попал в этот щиток и его подбил. На голове у меня была каска. Берег этой каски у меня подбило. Также пробило осколком шапку. И осколок вонзился мне справа в височную часть.

Но там я прослужил недолго, потому что вскоре сложилась такая обстановка, что из моряков нашей флотилии стали формировать отдельный батальон морской пехоты, и я попал в его состав. Нас направили на Северский Донец и поставили задачу - захватить плацдарм у станицы, если не ошибаюсь, Луганская. Мы его захватили и даже смогли несколько расширить, но там такие бои шли… Страшные, кровопролитные… Атака за атакой, но мы этих пьяных немцев клали сотнями, а они все лезли и лезли…

Таких, "непрофильных" офицеров и сержантов, негодных к строевой после ранений, набралось полтора десятка. Тогда командир бригады сформировал из нас взвод "для организации мобилизации", мы должны были ловить по всей Средней Азии дезертиров и уклоняющихся от призыва, и доставлять их в Алма-Ату, в запасной полк. Это по большему счету были чистые функции милиции и органов НКВД, но против приказа комбрига не попрешь. Кроме того мне поручалось в составе группы сопровождать на фронт маршевые роты.

Три дня я вёл стрельбу по кораблям, которые двигались на запад. Вероятно, их трасса пролегала раньше в пределах досягаемости дальности стрельбы наших орудий, но после первых же выстрелов по кораблю я обнаружил, что трасса пролегает на большем расстоянии, чем мы предполагали. Первый выстрел произвели на прицеле, соответствующем пятнадцати километрам, и был недолёт; второй на двадцать два и также недолёт. Стрелял впервые по морским целям и не умел определять расстояние на море - нас этому не учили. Сразу доложил о неэффективности стрельбы, но мне приказали открывать огонь по любой морской цели, исключая для них возможность приблизиться к берегу.

Артиллерийская подготовка из 400 орудий на километр обороны противника, длившаяся полтора часа была первой такой в нашей дивизии с начала войны. Мы ликовали. Мощь артиллерии и тысячи пехотинцев, прошагавшие ночью на передний край, вселяли в нас уверенность, что свершается что-то грандиозное. Перед такой мощью никакая оборона не устоит. Мы двинемся снова вперед, а это приблизит конец войны.

Когда дивизион занимает позицию, отделение идёт в одну батарею, привязывает боевой порядок. То есть определяет координаты орудий. Передаёт их координаты командиру батареи. Дальше идёшь в другую батарею, там привязываешь и потом в третью батарею. После этого идёшь на передовую, на наблюдательный пункт. Там они уже сами определили координаты, глазомерно. А мы уже уточняем приборами. Приборы у нас: теодолит, буссоль, планшет, ну, и вычислительные приборы. Таблицы Гаусса-Крюгера,то есть аналитические. Глазомерно координаты определяются при сокращённой подготовке. формула там есть такая, как вычислять.

Мы пешком двигались по бездорожью: в колено снег, причем, в Сталинграде зима была в это время суровая - до 30 градусов мороза. Некоторые и сейчас считают, что одна из причин нашей победы под Сталинградом в том, что на нашей стороне был "генерал Мороз". А немцы дескать к морозу были не готовы и не устойчивы. А я в ответ говорю: "А что разве нас и немцев морозило не одинаково? Им минус 30, а нам минус 10 градусов, что ли?" Мы тоже были на морозе без квартир и безо всего. Морозы действительно были и сильно осложняли боевые действия: нельзя было окопаться ни пехоте, ни артиллерии, спрятаться нельзя было. Только какой-то естественный рельеф, укрытия. Притом еще зима и на белом фоне все прекрасно видно! Маскхалаты не у всех были.

Мы и за всю войну ни одного самолета не сбили: ни зенитки, ни два наших 100-миллиметровых орудия. Однажды, когда мы стояли над самым Сталинградом и уже, как говорят, чувствовалось, что город отстоим, на нас налетели два немецких самолета. Какую только стрельбу мы по ним открыли! Стреляли всеми средствами, которые у нас были. Решили: ага, раз самолет летит, значит, давай туда стрелять. И что же? Они все равно не были сбиты, сами улетели обратно.

Орудие само по себе такое, довоенного образца была, и с длинным стволом потом, когда стали тигры появляться, и появились подкалиберные снаряды и удлиненные стволы. 6 августа, по-моему, началось наступление на Смоленск, и меня передали поддерживать 10-й Штрафной батальон, где офицеры, а после 140-ю штраф-роту, где солдаты и сержанты. Это были очень выгодные войска, потому что они не убегают. Там были люди, которые понимали и помогали: все-таки надо тащить орудие, мы порой даже завидовали пехотинцам - тот перебежал и лег, а тут же еще надо ее тащить, и хотя бы пару лотков боеприпасов. Так вот эти штрафники - молодцы! Только скажи, всегда помогали!

Все лето 1943 года мы держали оборону на левом низком берегу реки Миус, а немцы располагались на правом высоком берегу реки и обстреливали нас из всех видов оружия. Кормили нас тогда в основном перловой кашей, которую привозила армейская кухня ночью, когда затихал обстрел. К этому добавлялось четверть буханки хлеба и очень редко немного американской свиной тушенки. Так как на поле было много убитых лошадей, мы пытались варить конину, но мясо было жестким и почти несъедобным. Но, наконец, осенью мы прорвали немецкую оборону, форсировали Миус и наступали в южном направлении.

Всех убитых тогда стаскивали в воронки и заполняли их до предела. Потом их тела заморозились и покрылись снегом. Никто их, по сути дела, не хоронил тогда. Когда же ближе к весне мы прибыли на этот плацдарм, все воронки заполнились водой и эти трупы всплыли спинами на поверхности. Стало невозможно дышать. Но потом наше командование поняло, что из-за этого может начаться эпидемия, и приняли такое решение: перетащить убитых в большие воронки, которые образовывались из-за больших фугасных снарядов, и там их завалить. Они там до сих пор так и остались лежать, никто их не перезахоранивал. Никаких дорог там нет, совсем пустая местность.