Гуров Виктор Александрович

Родился я 7 октября 1926-го года в селе Петровка Ракшинского района Тамбовской области. Но всё моё детство прошло в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Отец мой был призван в красноармейцы и остался на сверхсрочную службу. Она проходила в Рязани, и мы с мамой переехали туда. Через некоторое время отец окончил офицерские курсы и стал красным командиром.

Служил он в железнодорожной части, которую постоянно перемещали по стране. Соответственно, без конца переезжала и наша семья. Первый класс я окончил в Рязани, второй - в Иркутске, третий - в Куйбышевке Восточной (ныне Белогорск). После этого было Черемхово, Томичи, Благовещенск, Хабаровск. А седьмой класс я окончил уже в Биробиджане. Таким образом, до начала войны я ни в одной из школ не провёл больше года. В результате даже постоянные переезды из одного гарнизонного городка в другой стали для меня делом привычным. Судьба словно готовила меня к тому, что я сам стану военным.

М.С. - Каким Вам запомнилось начало войны?

В.Г. - Известие о начале войны застало меня в военном гарнизоне "Сопка". Он располагался в пяти километрах от Биробиджана и в восьмидесяти километрах от границы с Маньчжурией, которую оккупировала Япония.

Как и многие, о нападении Германии я узнал из речи Молотова, прозвучавшей в полдень по московскому времени. Правда, у нас было уже семь часов вечера (разница с Москвой в семь часов). Мы как раз пришли смотреть кино.

До войны кинотеатров было очень мало. А у нас, в военном гарнизоне, фильмы крутили прямо на открытой площадке. Там было место специальное, полотно натянуто в качестве экрана, скамеечки стоят: Нам, в который раз, должны были показывать фильм "Чапаев". Перед началом сеанса из стоявшего на площадке репродуктора звучали песни, популярные в те годы: "Счастье моё", "Люблю" и др.

И вдруг ровно в 19:00 музыка прервалась, мы услышали речь Молотова...

После услышанного, конечно, тревожное состояние было. Но подавленности никакой! Мы верили словам руководства страны о том, что победим и накажем зарвавшихся фашистов. И ладно, я был мальчишкой, но у нас в гарнизоне практически все так думали!

Дело, конечно, в том, какими людьми мы все были тогда. Попытюсь объяснить. Вернёмся немного назад. Предвоенные репрессии коснулись и железнодорожного батальона, в котором служил мой отец. Забрали комиссара батальона Яноша, это был чудесный человек, его все уважали. Забрали делопроизводителя Подгорбунского, который был лучшим другом моего отца. Забрали даже фельдшера и ещё нескольких человек. Более того, как выяснилось потом, моего отца тоже должны были забрать. Отец тогда следующее звание должен был получать - капитана. Отправили представление в Москву, а ответа нет и нет. И вот, во время отпуска отец решил съездить в родную Петровку, а по пути заехал в Москву, в управление кадров, чтобы узнать, что и как. Оказалось, его личное дело уже было отложено, чтобы арестовать его, как друга врага народа. Спасло отца только то, что Подгорбунского потом выпустили. Из нашего батальона их практически всех выпустили. Всех, кто не сломался и не признал вину, которую им навязывали.

Действительно, какими они могли быть врагами народа? Того же Подгорбунского взяли по подозрению в том, что он иностранный шпион. А как получилось. Ещё в детстве он жил рядом с КВЖД, и захотел другую страну посмотреть. Спрятался в товарном вагоне и съездил в Китай и обратно. Подгорбунский написал об этом в своей биографии, а в органах решили, что его как раз должны были завербовать во время поездки. Смех! Он рассказывал отцу, что его пытали, издевались над ним. Но Подгорбунский упорно стоял на своём, и его отпустили. И знаете, ни у кого из этих людей, побывавших в застенках, не появилось озлобленности против руководства страны. Они все считали, что это на местах произвол творят. Причём вряд ли это было игрой на публику. Подгорбунский с моим отцом всегда разговаривал откровенно, в этом я могу быть уверен. Вот так в нашей среде верили в Сталина, несмотря ни на что. Соответственно, и в победу мы все верили, не сомневались в ней даже в самые тяжёлые дни войны.

М.С. - После начала войны Вы остались в Биробиджане?

В.Г. - Нет. Нас эвакуировали. Тогда были все основания ожидать нападения на нас со стороны Японии, тем более что эта страна была союзником гитлеровской Германии. А захват японцами Маньчжурии и последующие столкновения советских войск с ними у озера Хасан и у реки Халхин-Гол показали, что японцы весьма жестоки. И было принято решение эвакуировать от границы семьи командиров. Конечно, останься наша семья в Биробиджане, нам было бы легче пережить военные годы. Но тогда были все основания думать, что японцы могут напасть в любой момент, и нам сказали готовиться к эвакуации и собрать за 24 часа все необходимые вещи.

Ну, мы с матерью собрали чемоданы и узлы. Отца тогда не было в Биробиджане, он со своим батальоном находился в Монголии. Впрочем, нам не так сложно было собираться. В ту пору мы все бедновато жили. У нас даже мебели практически не было, да и вещей немного.

Мне тогда четырнадцать лет было, а ещё у меня был четырёхлетний брат Герман. И вот нам, эвакуируемым, сказали грузиться в "теплушки". Это были красные вагоны, в которых стояли наскоро сколоченные двухъярусные нары. И вот, в этих вагонах мы поехали в Сибирь. Точного пункта назначения никто из нас не знал. Через многие сутки наш состав остановился в Мариинске. Это районный город Кемеровской области, расположенный между Красноярском и Новосибирском.

Там нам сказали: "Всё, вы приехали на место, выгружайтесь". Представители местной власти встретили нас на перроне. Они сразу огорошили нас тем, что у них нет возможности где-то разместить семьи эвакуированных. Мол, устраивайтесь сами, как сможете. А какой резон местным пускать нас к себе? К счастью, здесь власти Мариинска хоть одно доброе дело сделали. Они пообещали снабдить нас всех дровами. А дрова в Сибири - большое дело, только поэтому мы кое-как и устроились.

О тяжестях жизни в те годы не буду подробно говорить, сами понимаете, как тогда было. Отец получал в месяц 600 рублей. Нам он высылал по аттестату порядка 300 рублей. На эти деньги мы в лучшем случае могли купить только две буханки хлеба. Спасали какие-то вещи, тряпки, те же простыни, которые можно было обменять на еду. У нас был патефон, его мы продали за пуд или два муки.

Кроме того, мы с матерью ещё ездили в колхоз работать. Когда уборка картошки начиналась, там полегче становилось. Ты работаешь, копаешь, и за это каждый десятый мешок картошки - твой! Ещё я на лесозаготовки ездил. Сил, конечно, почти никаких, мы ведь голодные были. И я просто обрубал ветки с поваленных деревьев, это было как раз по моим силёнкам. За два дня такой работы я получал воз хвороста, привозил нашей хозяйке, она была очень довольна. Так и жили.

М.С. - Как Вы поступили в военное училище?

В.Г. - Я поступил туда после окончания спецшколы. Со спецшколы, наверное, следует и начать. В Мариинске через некоторое время я узнал через военкомат, что в Анжеро-Судженск эвакуировалась 1-я Московская артиллерийская школа специального назначения. Во всём Союзе было всего несколько подобных учебных заведений. Там, помимо обычной программы, очень много часов уделялось военной подготовке. А я ведь с детства мечтал пойти по стопам отца. Конечно, когда в военкомате мне предложили поехать в Анжеро-Судженск и учиться в этой школе, я согласился.

Спецшкола была эвакуиованаиз Москвы вместе со всеми учениками и преподавательским составом, как только немцы подошли к столице. Что интересно, когда я собирался в Анжеро-Судженск, то мать собрала мне в дорогу две пары простыней и наволочек. Это в военкомате нам так сказали. Однако только я подошёл к проходной школы, меня встретили двое "спецов", то есть ребят, которые уже учились там. Они спросили меня: