Кальницкий Илья Моисеевич

И.К. - Родился 11/11/1922 в городе Николаеве на Украине.

Мой отец Моисей Давидович работал бухгалтером, а мама Ревекка Ильинична Файнштейн трудилась в городской больнице заведующей аптекой и была депутатом горсовета.

В семье нас было трое детей: я, брат Давид и сестра Рая.

В 1929 году мама умерла от заражения крови, и через несколько лет отец снова женился, у нас появились две сводные сестры. Жили мы скромно, а в 1933 году вся семья была на грани смерти от голода, дошло до того что ели траву и корешки…

После окончания 7-го класса я поступил в Херсонский финансовый техникум, который закончил летом 1941 года. Мой брат Давид в 1939 году поступил на учебу в Ленинградский политехнический институт, но в том же году был призван в Красную Армию по «Ворошиловскому указу».

Г.К. – Как Вы лично восприняли известие о начале войны?

И.К. - Для меня война была в какой–то степени - как гром среди ясного неба.

Нота ТАСС от 14-го июня с опровержением слухов о возможной войне с Германией всех успокоила, а мы тогда верили тому, что было написано в газетах.

В июле месяце я получил распределение на работу в райфинотдел в Межевский район Днепропетровской области. Когда уезжал, то сказал отцу, чтобы он забирал семью и уходил на Восток, немцы уже находились в сотне километров от Николаева, но отец, побывавший в 1-ую Мировую Войну в германском плену, мне отвечал – «Немцы - культурный народ, они никого не тронут. Зачем нам уезжать…». Но младшая дочь отца, которой в ту пору было 16 лет, настояла на отъезде и отец с семьей эвакуировался в Узбекистан.

Мой старший брат Давид в это время находился на кадровой красноармейской службе, участвовал в Финской войне (только после войны я узнал судьбу брата: он оборонял Ханко, был тяжело ранен на Ленинградском фронте, а после госпиталя вернулся на фронт, воевал танкистом в 56-й гвардейской танковой бригаде 3-й гв. ТА, и погиб 23/3/1944 в бою в селе Полный Алексец Хмельницкой области, где и похоронен в братской могиле).

Я покинул родной город, в июле прибыл в Межевский район, встал на учет в военкомате и вскоре был призван в Красную Армию. Эшелон с призывниками отправили под Бердянск, где расположился огромный лагерь для новобранцев. Здесь отобрали примерно 10.000 человек, в основном молодежь, и мы совершили пеший переход до Ростова, откуда часть из нас отправили в Армавир, где дислоцировался учебный батальон связи.

Здесь, на месте, стали решать нашу дальнейшую армейскую судьбу, сначала приказали выйти из строя тем, кто умеет играть на музыкальных инструментах. Всех вышедших направили в роту для подготовки радистов, а остальные, в том числе и я, попали на курсы телефонистов.

Фронт приближался, и несколько тысяч молодых новобранцев пешим порядком перебросили в Гудермес, где началась учеба и боевая подготовка.

На фронт я попал из Кизляра только 20-го апреля 1942 года.

Г.К. – Где приняли боевое крещение?

И.К. – На Юго-Западном фронте. Попал в 300-ую стрелковую дивизию, телефонистом в стрелковую роту. Наша дивизия каким-то образом не попала в майское «Харьковское окружение», в котором сгинула большая часть ЮЗФ, и в начале июня 1942 года занимала оборону по левому берегу реки Донец. Девятого июня у нас в роте политрук провел комсомольское собрание и сказал, что завтра на наш участок прибудут «Катюши» и сделают залпы по немецким позициям на правом берегу реки. Ночью, когда я дежурил на КП командира роты, из боевого охранения передали, что на реке слышен стук топоров и визг пил. На рассвете на передовую прибыла наша полевая кухня, я взял каску и пошел получать еду на троих, и в это время начался сильнейший обстрел, а затем нас стали бомбить. По нашим позициям был открыт шквальный огонь, а затем немцы перешли в наступление, оказывается, за ночь, они навели мост через Донец, по которому быстро преодолели реку и пошли штурмом. Мы сразу оказались в полуокружении…

Жестокая бомбежка не прекращалась, «мессеры» уже гонялись за одиночками в поле, и когда в очередной раз перебило провод связи, я побежал на порыв и в этот момент меня ранило – пулевое ранение голеностопных суставов, были перебиты ноги. Я сам перевязал себя портянками, и пополз назад к своей роте. Силы стали меня покидать, напился воды из лужи, и тут меня заметил наш санинструктор, пополз ко мне навстречу, и произнес – «Лежи, я тебя скоро вытащу». Он вернулся за мной еще с одним бойцом и на плащ-палатке они потащили меня в окопы. Уже в траншее я попытался встать на ноги и не смог. Слышу крик – «Немцы идут!», а, оказывается, это наши с флангов отходят. В ночь на 11-е июня меня и еще нескольких раненых на носилках, через наше минное поле, вынесли в тыл, в медсанбат. Здесь меня перевязали, и нас, девять человек раненых, на подводах отправили дальше в тыл. Уже был светлый день, и тут в воздухе появились немецкие бомбардировщики,три «мессера», и каждый из них сбросил по три бомбы на наш «обоз». Ездовой сразу сбежал в сторону, и тогда один из раненых схватил поводья, и кони понеслись вскачь между разрывами, но нам удалось проскочить живыми.

Выгрузили нас в какой-то сельской церкви, где уже лежали сотни раненых.

Кругом крики и стоны. И тут подходит ко мне незнакомый военврач и говорит – «Ползи на улицу, там тебя вывезут». Я выполз на коленях из церкви и, действительно, там стояла полуторка, на которую грузили раненых. В кузов поставили трое носилок с ранеными командирами, в их головах сидят двое, а еще один раненый «сел в ногах». Я встал на колени и говорю – «Поднимите на свободное место». Так как левый голеностопный сустав просто висел, я взял его в руки.

Нас повезли в сторону тыла, а те кто остался в церкви, скорее всего в тот же день попали в немецкий плен… В госпиталь я попал только через пятнадцать дней с момента как получил ранения. В ночь с 24 на 25 июля я оказался в госпитале на станции Лиски, которая подверглась сильной бомбежке, были разбомблены несколько эшелонов с пополнением, направлявшимся на фронт, и к нам привезли много раненых во время этой бомбежки. С неба на нас кроме бомб летели немецкие листовки – «До Воронежа с бомбежкой, от Воронежа с гармошкой».

Ходячие раненые разбегались, а лежачим ничего не оставалось, как уповать на везение, и надеяться, что не будет прямых попаданий. 26-го июня меня вместе с частью тяжелораненых отправили на санитарном поезде в тыл, я оказался за Волгой, на территории бывшей Республики немцев Поволжья, в госпитале №10, который разместился в сельской школе.