Меликов Эдуард Георгиевич

Э.М.- Родился в феврале 1923 года в Кисловодске. В 1930 года от туберкулеза умерла моя мама, и отец уехал со мной в Баку. Папа работал бухгалтером на нефтепромыслах в рабочем поселке имени Кирова, который находился в 4-х километрах от города.

В 1941 году я окончил с отличием среднюю школу и готовился к поступлению в ВУЗ на архитектурный факультет, стать архитектором было моей мечтой. Вскоре после начала войны я пришел в военкомат, и меня направили в Тбилисское артиллерийское училище -ТАУ. Мой друг Олег Привалов был зачислен в пехотное училище, и после ускоренного курса обучения, оказался на фронте и погиб в первом же бою....

Я приехал в Тбилиси, сдал экзамены в училище: математику, физику и сочинение. На медицинской комиссии врач-грузин вдруг заявляет - "Мне не нравится ваше сердце", и отправил меня на рентгенснимок. На снимке у меня оказалось увеличенным левое предсердие и мне написали заключение - "Не годен к строевой", все мои мечты стать артиллерийским офицером в один момент разлетелись в пух и прах.

Из училища меня "турнули" в местечко Вазиани, где в гористой безлесной местности находилась окружная армейская пересылка. Палящее солнце, вокруг все голо, как в пустыне, и только один источник воды, который исполнял функцию слабительного лекарства. Народу собрали в Вазиани, великое множество, и в основном это были пожилые люди, представители народов Кавказа, все еще в гражданской одежде.

Жили мы в маленьких брезентовых палатках, в которые набивали по десять человек. Большинство людей находящихся в Вазиани имели заключение армейских медкомиссий "К строевой службе не годен", но это не мешало командирам устраивать нам почти ежедневно переходы по горам на 20 -25 километров, и по возращении в наш палаточный лагерь люди с трудом волочили ноги. Кормили перловкой и пшенкой, и в каше иногда попадали кусочки мяса. Еду приносили в ведрах, по одному на каждую палатку.

Я с детства "страдал брезгливостью", и не мог видеть, как орава голодных бушующих стариков одновременно сует свои немытые руки в ведро, вылавливая оттуда куски мяса. Спасало, что мачеха дала мне перед уходом в армию большую кружку, и я успевал ей зачерпнуть для себя еду из ведра и удалиться в сторону, еще до того как там начиналось "пиршество". Уже наступила осень, нас продолжали держать в Вазиани, никого не комиссуя и не отправляя домой или по частям. Вдруг пошел слух, что к нам в лагерь прибыла большая группа студентов 2-го курса Бакинского нефтяного института.

Я еще не успел с ними увидеться, как из ТАУ прибыла комиссия, и всех имеющих среднее образование вернули в Тбилиси, для учебы в артучилище, и туда же забрали бакинских студентов-нефтяников. Тбилисское артиллерийское училище находилось в центре города, на проспекте Плеханова и занимало здание в котором до революции было юнкерское училище или кадетский корпус. Курсанты жили в трехэтажных домах и эти спальные корпуса мало чем напоминали казармы. Прекрасный плац, богатейшие конюшни. Кони были лучше всадников, знали и выполняли все необходимые команды. Великолепные классы для обучения, библиотека, кинотеатр, везде ковры и паркетные полы, висят громадные зеркала,... словом, все это, для меня, бывшего жителя рабочего поселка, было в диковинку. Я попал в дивизион, где готовили командиров батарей.

До войны срок обучения в училище составлял три года, осенью сорок первого обучение сократили до одного года, да еще нам "немцы помогли" своим стремительным наступлением, и наш набор прошел только ускоренный шестимесячный курс подготовки. Но кое-чему нас научить успели... Те, кто сдал выпускные экзамены "на отлично"- получили при выпуске звания лейтенантов, остальным присвоили звания младших лейтенантов. В конце зимы 1942 года наш курс отправили в Армению, в город Ленинакан, где завершала свою формировку армянская национальная стрелковая дивизия. Вероятность того, что Турция нападет на Советскую Армению, была высокой, турки только и ждали, когда немцы придут в Закавказье. Туркам было мало того, что Ленин, разоряя Россию, и так отдал Ататюркам лучшие земли и города Армении, несмотря на геноцид армянского народа.

Нас, несколько выпускников ТАУ, армян по национальности, отправили в 964-й артиллерийский полк 409-й Армянской СД, находившийся в старой крепости за каменными стенами. Начальником артиллерии дивизии был полковник Саркисян, человек высокообразованный и интеллигентный. У него при штабе артиллерии дивизии было три взвода: связи, топографический и конной разведки, и Саркисян забрал меня из полка на должность командира взвода конной разведки.

Г.К. - Чем Вам пришлось заниматься, в период, когда 409-я СД стояла в Армении?

Э.М. - Ведением разведки. Крепость располагалась вблизи советско-турецкой границы, и вдоль границы с нашей стороны шла железнодорожная линия на две коллеи. Прямо под рельсами был сооружен подземный наблюдательный пункт. Во время ведения разведки произошел курьезный случай. Я с одним артразведчиком и стереотрубой вел наблюдение за сопредельной стороной и заносил в специальный журнал все увиденное. Приходилось наблюдать, как турки почти каждый день кого-то хоронят на мусульманском кладбище, расположенном вплотную к госгранице. Через пару недель из штаба армии приехал с проверкой какой-то капитан. Он посмотрел на турецкую сторону и стал крыть меня отборным матом, потом успокоился и спросил - "Ты что, идиот? Ничего не видишь!? Они же не хоронят, а мины ставят у границы!". Я ответил - "Виноват товарищ капитан. В этой яме пару недель просидишь, так точно идиотом станешь". Полковника Саркисяна мой доклад о случившемся сильно развеселил и он приказал убрать меня из этого "подземелья"... Стояли мы в крепости и выход из нее разрешался только по специальным документам с особым штампом в виде пятиконечной звезды. Охраняли вход в крепость пожилые солдаты-армяне, не понимавшие русского языка. Так мы, командиры, сами дорисовывали на бланках звезду и спокойно выходили из крепости в город, и один раз я даже попал на спектакль театра оперетты, гастролировавшего в округе.

Я занимался подготовкой своих разведчиков, но произошел один случай, последствия которого могли мне дорого обойтись, и только отправка дивизии на фронт спасла меня от суда трибунала. Как-то вызывают меня на полковой оружейный склад, и требуют, чтобы я сдал свой хорошо пристрелянный пистолет ТТ для нового начштаба, майора, прибывшего в полк накануне. Взамен мне выдали старый револьвер "наган". Я сказал, что "наган" пусть милиционеры носят, а я этот револьвер таскать не намерен, не в милиции служу.

Я забросил кобуру с "наганом" в тумбочку, и на вопрос - почему без личного оружия? всегда "отбрехивался". Как-то утром, в командирской столовой, слышу разговор за соседним столом. Оказывается, наш постоянный дневальный, который не только убирал командирскую казарму, но и выходил в город за письмами и газетами, дезертировал сутками раньше. Меня сразу бросило в пот, а вдруг он мой револьвер с собой прихватил? Так оно и вышло. Уже через час мне старшие товарищи советовали, явиться в Особый Отдел и доложить об утрате личного оружия, что я и сделал. А потом мне "особисты" сообщают, что мое дело готовится к передаче в трибунал... Намекнули, чтобы я заранее готовился к отправке в штрафбат и к лишению звания, мол, за такое ЧП меньшим наказанием я не отделаюсь, ничто другое мне не светит. Но я, "молодой недоумок", надеялся, что все обойдется. И помощь пришла "извне", да еще какая... В конце октября нас подняли по боевой тревоге, и стали грузить в эшелоны. Сначала погрузили технику и лошадей, а затем и личный состав. Прибыли мы в Моздок, в проклятое место, где через несколько дней стрелковые полки нашей дивизии погибли почти в полном составе.

Г.К. - Два года тому назад на сайте было размещено интервью с бывшим командиром стрелковой роты из Вашей 409-й Армянской СД Авсеем Шварцбергом. Интервью сильное, и в нем он рассказывает о трагедии, постигшей дивизию в первых боях под Моздоком. Вот, к Вашему вниманию, выдержки из его интервью, в которых речь идет о боевом крещении дивизии.

Э.М. - Он правду рассказал. Так все и было. Но многих деталей в его интервью о первых боях 409- й СД не хватает. Например, два наших батальона почти полностью погибли не в бою, а потонули. Немцы взорвали какую-то дамбу, вода хлынула потоком в низину, на которой занимали позиции эти стрелки, и просто никто не успел спастись... Я сам с ужасом вспоминаю первые бои, хотя артиллеристам в них досталось намного меньше, чем стрелковым полкам дивизии.