Овецкий Борис Моисеевич

Б.О.- Родился в 1922 году. Рос в городе Киеве, учился в 35-й образцовой средней школе, находившейся в самом центре города, рядом со стадионом, позади Театра музыкальной комедии. В нашей школьной компании было семь ребят, и после окончания школы, мы, почти все решили связать свою судьбу с армией. На комиссии в Кагановическом военкомате города Киева, меня признали годным к службе в Красной Армии с моим зрением минус три, только я постоянно должен был носить очки, с которыми я и так не расставался, начиная с первого класса. Вот видите фотография, этот снимок мы сделали сразу после окончания 10-го класса. На этом фото нас всего шесть человек, один товарищ опоздал на съемку. Почти все мои друзья разъехались по военным училищам : Арон ( Леня) Мень - был принят в Лениградское зенитное училище, Володя Рудаков - в авиационное, Борис Мельцер - в пехотное, Соломон (Саша) Бродский и Нехемия Салганик были зачислены в Московское авиационно - техническое училище, выпускавшее сержантов, а меня ждала служба в артиллерийской части. А седьмой наш товарищ, Давид Фельдман, не был призван в армию из-за плохого зрения, и поступил учиться в Киевский Университет, но с началом войны ушел в киевское ополчение.
В Красную Армию меня призвали в ноябре 1940 года , 18- летним юношей, вчерашним десятиклассником. 6-го ноября 1940 года со станции Киев - Товарная отправился эшелон новобранцев, в котором был и я. Шумных проводов тогда никто не делал, все было скромно, и ушедших в армию никто заранее не оплакивал. Провожал меня в армию отец, и несколько товарищей, которым также предстояло на днях призваться в РККА.
Наш путь лежал в 75-ю Стрелковую Дивизию, которая входила в состав 4-й Армии Белорусского Особого Военного Округа. В Мозыре часть состава разгрузили, а нас направили дальше, в 235-й ГАП , стоявший в военном городке рядом со станцией Козинки. Всех новобранцев выстроили на плацу и первым делом приказали выйти из строя тем, кто имеет десятиклассное образование. Их направляли на службу в 1-ю батарею 1-го дивизиона, в ней нужно было служить три года вместо двух лет, и с этой батареи демобилизация происходила только после получения звания «младший лейтенант». Об этом мы уже прознали, и я решил не выходить из строя.
Из всех прибывшихтолько я один был «очкарик», и считал, что с моим плохим зрением, я буду слабым командиром, и, поэтому, вообще серьезно себя не готовил к кадровой службе. Когда в казарму ушли бойцы 1-й батареи, начался набор в другие.
Вдоль строя ходили командиры батарей со старшинами и набирали бойцов для себя.
Один из командиров, младший лейтенант, спросил меня - «кто я, и что я?», и, взяв грех на душу, я ответил, что имею образование только 9 классов, но хорошо знаю математику.
Командир обернулся к старшине и сказал, - «Этого надо забрать к нам , пойдет во взвод управления». Я был направлен в 3-ю батарею 1-й дивизиона 235-го гаубичного полка (235-й ГАП) стрелковой дивизии, которая имела по штатному расписанию в своем составе также 68-й легкопушечный артиллерийский полк. В нашем гаубичном полку были на вооружении 122-мм гаубицы, образца 1910-1930 годов.
В дивизионах по три батареи из четырех орудий в каждой. Батареи во 2-м и 3-м дивизионах были на механизированной тяге - тракторах «Комсомолец».
А в нашем, 1-м дивизионе, орудия были на конной тяге.
Как я уже сказал, попал служить на третью батарею, командиром которой был младший лейтенант Воробьев, кавалер ордена Красной Звезды за Финскую войну.
Я служил в топо- вычислительном отделении во взводе управления.
Наша дивизия была дислоцирована в южной части Белоруссии , штаб ее находился в Мозыре, в 400-х километрах на восток от границы, а полки и дивизионы располагались рядом, в местечках и селах. 235-й ГАП стоял в гарнизоне села Козинки, в военном городке, в нескольких километрах от Мозыря. Армейская жизнь нашего дивизиона отличалась от жизни всего остального полка. Забота о лошадях и уход за ними занимали львиную долю нашего армейского времени. Но иногда было и «вознаграждение» - так, именно наш, 1-й дивизион, получив новое обмундирование, был удостоен права участвовать в военном параде 1-го мая в Мозыре, а 2-го мая весь личный состав дивизиона получил увольнительные в город. Тогда я и сфотографировался , вот, посмотрите на этот снимок. Армия сразу сильно повлияла на мой образ жизни и мыслей. Помню, что первое время постоянно чувствовал легкое ощущение голода, хотя паек был нормальный. Сразу начал курить.- это первое, что я запомнил.
Второе, это то, что надо было привыкать к лошадям, постоянно за ними ухаживать, водить на водопой, задавать корм, запрягать и распрягать, чистить саму лошадь, убирать стойло, содержать в порядке упряжь и так далее - это же было настоящее искусство, и мне, крепкому городскому мальчишке небольшого роста - познать «всю эту науку» было нелегко. Каждую неделю командир батареи проводил выводку - боец с лошадью проходил мимо него, комбат сначала проверял внешний вид лошади, а затем вынимал из кармана чистый носовой платок и проводил им по крупу или по любому другому месту лошади. И если на платке что-то оставалось, боец сразу получал наряд вне очереди - для доведения состояния лошади до требуемой кондиции. Выводку, время от времени, проводил лично и командир дивизиона, и тогда мы уже «сидели» на конюшне днем и ночью, все свободное и несвободное время. Те, кто служил на батареях на механической тяге, над нами посмеивались, но когда началась война, наши лошадки нас здорово выручили: на них можно было перемещаться практически бесшумно, даже по лесному бездорожью да и «горючее» всегда было под ногами.
Кроме ухода за лошадьми, остальное время отводилось учениям.
Учились воевать в основном в поле, в любую погоду, выходили с полной выкладкой : карабин, стереотруба на плечах, тренога для буссоли и прочее. Моим первым командиром отделения был Николай Миронов, родом из Вологды, где он закончил педагогический техникум и работал учителем математики. За его плечами была школа младших командиров и опыт Финской войны . Миронов был очень требовательным, тренировал нас в решении задач для стрельбы до автоматизма, учил читать карты, обучал другим премудростям солдатской жизни. Он никогда не перегибал палку в своих требованиях, как это часто бывает в армии у некоторых командиров, дорвавшихся до власти хотя бы над одним бойцом, Миронов был умным человеком и настоящим товарищем.
В апреле сорок первого его перевели служить командиром отделения полковой школы нашего артполка. Я стал командовать топо-вычислительным отделением вместо него.
Армейская жизнь тогда была тяжелой, и это нередко отражалось на моральном состоянии красноармейцев, дисциплина падала. Сначала у нас один из бойцов прострелил себе палец на ноге , находясь в карауле на посту. Его отправили в госпиталь.
Потом судили радиста из нашего взвода. Он как-то забрался на крышу двухэтажной казармы и бросился головой вниз. Но попал на козырек над входом в казарму, который амортизировал падение, этот парень сильно разбился , но остался жив. И тут ему стали приписывать связи с польскими девушками, работавшими на нашей кухне, что они , якобы подосланы к нам немецкой разведкой, и заявляли, что этот радист предатель, и, вообще, «не наш человек» и т.п. , и т.д, и что ему не месту в армии. На войне он так и не был, лежал в госпитале. И надо сказать, что после войны я его встретил в Киеве, поговорили и разошлись. Вся наша батарея погибла и сгинула без вести в сорок первом, а этот радист «спикировал» разок с крыши по своей воле , и остался в итоге жив..