Полываный Иван Иванович

Полываный И.И., с. Раздольное, 1962 г.

Я родился 12 января 1927 г. в селе Малая Ворожба Лебединского района Сумской области. Родители мои были крестьянами-середняками. После коллективизации отец стал бригадиром колхоза. Про деда в семье говорили, что он был церковным работником.

Отец все время работал руководителем полевой бригады, ни в каких войнах он не участвовал. Когда мне было 9 лет, мать умерла. И мы остались втроем: я, отец и старшая сестра Мария, 1923 года рождения.

Отец приводил двух мачех, они с нами не ужились. Тогда он привел третью, сестра же уехала к дяде по материнской линии в г. Мариуполь, так там жила, и выросла, в войну ее в Германию забрали, с 1937 г. по 1951 г. я ее не видел.

В первый класс пошел в 1936 г., окончил 4 класса, должен был пойти в 5-й класс. Детство у меня сложилось очень непростым, мама умерла, мне с мачехами приходилось жить. Отец сильно пил, даже при маме, особенно запил после того, как его бригадиром поставили, деревенские самогонку из буряков гнали, а он пил, каждый день приходил домой поздно и пьяный. Один раз меня погоняет, в другой раз помилует. О плохом вспоминать не хочется.

22 июня 1941 г. началась война. Узнали мы об этом по радио, которое висело на столбе возле конторы. Это было уже в послеобеденное время, мы, мальчишки, бегали, кричали: «Война! Война!» Не понимали смысла этого слова.

Сначала молодежь считала, что быстро разобьем врага, но на другой день народ уже стал сумным, даже до нас дошел смысл слова, тогда мы поняли, что это такое. Отца и других мужчин призвали в армию, в селе остались старики и пацаны.

Вскоре фронт дошел до нашего села, немцы начали леса и сопки обстреливать, и с Межирицких лесов артиллерия стала поливать снарядами наше село. Получалось так - на улицу снаряд упадет, мы бежим к речке, в реку упадет, мы бежим в село. С нашим домом рядом жил дед Левко, брат отца. Он кричит:

- Ложитесь! Не бегайте!

А потом мы как-то привыкли даже, прислушаешься, и по свисту понимаешь, что снаряд перелетит, не страшно. А первые дни были панические, никогда больше наше село так не бомбили и не обстреливали, как в начале.

Зимой с 1941 на 1942 гг. наши войска придавили немца и выгнали его из Сум. В первый раз мы не эвакуировались из села. А первое время при немцах была еще военная администрация, колхозов нет, никому ничего не надо. Мы, мальчишки, уже считались взрослыми, так-то народ призвали, где коней насобираем, запрягаем сани, дрова начали возить, для отопления хаты топили ими «грубу». А поля даже не обрабатывали, когда в 1941 г. молодежь косила пшеницу и собирала урожай, мы складывали скирды, только начали молотить, а тут бомбежка, и все забросили. Так и стояли на полях тракторы ЧТЗ и молотилки, никто скирды не убирал, на всю зиму остались.

- Проходили ли через село наши отступающие войска?

- Дважды. То наши отступают, то немцы. Естественно, лица у наших мрачные. Партизаны были у нас зимой 1942-1943 гг., тогда пригнали из Сум пленных, в центре села школу-семилетку битком набили, и вторая школа в Городище тоже была заполнена. Охраняли их немцы на лошадях и с собаками, причем очень строго, кто через забор голову высунул, сразу будет дырка во лбу.

В одну из ночей партизаны пришли к семилетке, был бой, утром забрали пленных, а в центре села их командир выступал. Другую же колонну немцы повели в сторону леса. Гнали так - идут по улице строем, пленные босые, и если кто-то упал, то немец подходит, и из пистолета в голову стреляет, остальные дальше идут не останавливаясь. И вот когда колонна вошла в лес, считалось, что расстояние примерно 18 километров от нашего села до райцентра Лебедин, и там был промежуток в 5 километров, никуда не обойдешь, везде лес стоит, наши партизаны там с немцами и расправились, всех перебили.

- Как пришли в село немцы?

- В первый раз они появились под утро. Дело было осенью, нас еще с вечера бомбили самолетами. У мачехи была дочка Полина, мы с ней на печи русской спим, мать забежала и кричит:

- Немцы пришли! Немцы пришли!

Мы слезли и к окну. Смотрим, идут по улице. Прошли, постояли где-то два дня в центре возле двух церквей и ушли за речку Псел. Потом через пару недель снова появились, установили комендатуру, стали вводить свой порядок. Село у нас было очень большое, при царе даже называлось «местечко». Стали нас гонять на работу, но не в поле, а старух и пацанов заставляли то окопы копать, то разбирать кирпичный забор у церкви, чтобы построить мост на реке.

Кто был старостой, я не помню. До войны у нас было 4 колхоза, тот, кто стал начальником при немцах, как-то не запомнился. Немцы поставили полицаев, вот туда многие пошли, это были люди с других улиц, я их не знал. Зимой в 1942 г. все заклеивали окна в хатах, чтобы свет не приходил на улицу. Если свет из окон был виден, полицаи за это наказывали, мол, русских наводят.

Как-то, будучи еще пацанами, собрались мы дома у учителя по фамилии Дубовик, поиграть. Было нас где-то человек 6 или 7, в это время полицаи как раз ходили по улицам, заметили у нас в щели свет. Ворвались в хату:

- Сейчас морды всем бить будем.

Вышел я из хаты, а там крыльцо, снегу было много, вижу, за мной девчата выходят, и повернулся в их сторону, тогда полицай ударил меня в грудь, я упал в снег. Ну что же, поднялся и дальше пошел, к нему претензий не предъявишь. Разогнали нас по хатам, до большего, к счастью, дело не дошло.

В 1944 г., меня трижды забирали в Германию, я сбегал, ловили, затем закрывали в церкви. Железной дороги не было, гнали в Сумы или в райцентр Лебедин, запирали в вагоны и отправляли. Полицаи прекрасно знали, где мы прячемся. Находили везде. Первый раз поймали, избили и в церкви заперли. Когда второй раз отыскали, отправили и закрыли в расположенном неподалеку селе, с мясным названием - Ковбащина.

В этом селе до войны завод был, на котором из картошки спирт делали, колхозы туда возили картошку, и простые люди трудились, чтобы хоть какой-то грош на жизнь получить. Ведь в колхозах до войны давали за трудодни мизерную оплату. Кстати, перед войной только в 1938 г. стали хорошо платить. Так вот, заперли в помещении завода, все равно сбежал. Когда в третий раз поймали, отправили в Ромны, потом дальше, и в одном селе загнали в церковь, оттуда можно было убежать, но у нас не было поводыря, из села нас собралось больше десятка хлопцев, все 1927 года рождения. С одной нашей улицы было человек 6-7, но деревенщина есть деревенщина, тупая и слепая, можно же было сбежать, а мы с хлопцами поговорили, думаем, что делать? Ведь куда бежать, не знаем. В церковь загнали, народу полно набили, немцы сидят, а полицаи в проходе слева и справа расположились, спят. У всех винтовки между ног, если рядом проходишь, слышат. Хотя в туалет мы свободно ходили.

Решили, якобы в туалет, выйти, но снова вопрос, куда бежать? Темно, хоть глаза выколи, подумали, вдруг нарвемся на других немцев, они нас расстреляют. Вернулись. Погрузили нас в вагоны и повезли. Эшелон идет, телятники набиты людьми, а между вагонами площадки, на них пулеметы стоят, я сам видел, что немцы по спрыгивающим стреляли, кто-то погибал, но ведь кто-то в живых оставался. Да и партизан боялись, это чувствовалось, только видят черный куст, тут же по нему из пулемета огонь открывали.