Полубанов Геннадий Борисович

Г.П. - Родился 1/2/1925 в китайском городе Харбине. Моя семья поселилась в Харбине задолго до революции. Дед со стороны отца, сын купца 1-й гильдии, участвовал в революционном движении и в результате преследования со стороны царских властей был вынужден эмигрировать из России и вместе со своей женой (моей бабушкой) вырастил пятерых детей. Бабушка была искусной рукодельницей, особенно ей удавалось изготовление дамских шляп, которые пользовались спросом, что приносило определенный скромный доход. Мамин отец был в Харбине агентом фирмы швейных машинок фирмы "Зингер", в его обязанности входили продажа и ремонт этих швейных машин. При выходе на пенсию он получил от фирмы некоторую сумму, которую вложил вместе с личными накоплениями в какое-то частное дело, показавшееся ему выгодным, но дело "прогорело", и дед от всех переживаний вскоре заболел и умер.

Мои родители, находясь в далеком чужом краю, оставались патриотами России, поддерживали новую Советскую власть и приняли советское гражданство.

Отец редактировал просоветски ориентированную газету "Ангаста", а меня отдали в детский сад при советском консульстве в Харбине.

До сих пор не могу забыть один случай из моего раннего детства. В детский сад нас забирал по утрам на "консульском" автобусе шофер-китаец и вез к консульству, а на капоте его машины развевался маленький красный советский флаг. Один раз, после того как наш шофер, как видно, нарушил правила движения, машину остановили полицейский из белоэмигрантов, и стал прямо на глазах у детей с остервенением избивать в кровь этого шофера-китайца. Мы, дети, стали громко кричать и плакать, но полицейский не обращал на нас внимания и еще долго измывался над бедным китайцем, вымещая на нем свою ненависть к красному флагу на капоте.

В 1930 году родители и младший брат отца решили вернуться на Родину, оформили все документы и мы прибыли в Москву, где поселились на Стромынке.

Отец стал работать редактором у Бухарина, в редакции газеты "Известия", мама устроилась на работу в газету издававшуюся в СССР на английском языке "Москоу дейли ньюс" ("Московские новости"). Брат отца стал старшим инженером Ховринского железнодорожного депо. Жили мы в доме, который одним торцом выходил на Яузу и таким образом этот дом можно было считать "домом на Набережной", в нем проживало много руководящих работников правительственного уровня. Летом 1937 года отец уже четко понимал, что ему, как "харбинцу" и как работнику "бухаринской" газеты, никак не удастся избежать репрессий, пошла повальная, сплошная волна арестов, почти каждую ночь у подъездов нашего дома стояли по несколько машин с чекистами, которые "брали", фактически по очереди, всех мужчин в "правительственном доме".

Отец был морально готов к аресту и когда 19/9/1937 за ним пришли, он был внешне спокоен. Чекистов было трое: один в гражданской одежде, представился по фамилии -Наседкин, второй - в армейской форме и в зеленой фуражке пограничника, третий - простой красноармеец с винтовкой, который, судя по его суровому взгляду, видел в нас этаких врагов... Нас сразу выкинули из квартиры, мы поселились у папиного брата (которого вскоре тоже арестовали), а потом мы узнали, что энкэвэдэшники пришли по "старому адресу" арестовывать маму, но нас там уже не было.

Мама сама пошла в управление НКВД, узнать что-нибудь об отце, была арестована прямо на месте и вскоре осуждена на 8 лет лагерного заключения. Свой срок мама отбывала в казахстанских лагерях, в АЛЖИРе и в Карлаге… О судьбе отца я узнал только в восьмидесятые годы, выяснилось, что он был расстрелян через три месяца после ареста, 10/12/1937… Двоюродный брат матери Зяма Элькинсон забрал меня и бабушку к себе и тем самым спас нас от высылки, а меня от отправки в детский дом для "детей изменников Родины". Родственники не отвернулись от нас, передавали из семьи в семью, как по эстафете, и такой поступок в те годы можно назвать гражданским подвигом, без лишнего пафоса. Я продолжил обучение в московской школе № 369 в Сокольниках, и когда в школу пришли представители НКВД и Наркомпроса, чтобы очистить советскую школу от "детей репрессированных", которых отправляли в ФЗУ, то учителя меня отстояли, меня не тронули, и в 1941 году я закончил девять классов.

Началась война, но я, как и многие, не верил, что немцы дойдут до Москвы и захватят столицу. И тут наступило 17-е октября, когда над всей Москвой стоял запах гари, во всех советских и партийных учреждениях жгли документы, а город опустел на глазах.

Многие из обывателей "распустили языки", не скрывали свое злорадство.

Мне потом рассказывали, что наша учительница немецкого языка Марта Карловна Шмидт, немка по национальности, не скрывала в это время своей радости и говорила: "Наши! Скоро наши придут!"… Я не знал, что мне делать, в армию или в ополчение меня не взяли бы возрасту, но полное осознание нависшей опасности произошло в тот момент, когда я ехал в трамвае и стоявший рядом мужик, глядя на портрет Кагановича, сказал своему товарищу: "Посмотри на этого жида… Ничего, скоро мы до них до всех доберемся!"… И тогда я решил уходить из города. Выбирался через Ногинск, вместе с толпами москвичей, не желавших оставаться под немецкой оккупацией.

Оказался в Томске, а оттуда перебрался в Казахстан, в Усть-Каменогорск, где пошел работать электриком на военный оборонный завод, который занимался обогащением руды с высоким содержанием олова. Ночью работал в цеху, а утром шел в школу, продолжал учиться в десятом классе, сначала в вечерней, а потом в обычной школе.

Как рабочему оборонного завода мне оформили "бронь" от армейского призыва и еще полагался паек - 800 грамм хлеба в сутки.

Когда из военкомата пришла первая повестка на призыв, то я показал ее начальнику цеха, который на моих глазах порвал эту повестку и сказал: "Иди, работай!".

1/2/1943 я получил аттестат об окончании средней школы с отличием, и сразу пришла вторая повестка из военкомата. Я решил идти в армию, чтобы потом мне не сказали, что "еврей в тылу прячется", повестку на заводе никому не показывал, а в военкомате не сказал, что работаю на номерном военном заводе, чтобы меня не "завернули назад", как "дезертира с трудового фронта". На призыве я скрыл, что мои родители репрессированы, сказал, что отец на фронте, и меня, как имеющего полное среднее образование, отправили в военное училище, я попал в Рязанское артиллерийское училище(РАУ), расположенное в Талгаре, под Алма-Атой. Здесь готовили командиров-артиллеристов для корпусной артиллерии, я был зачислен курсантом в дивизион АИР (артиллерийская инструментальная разведка), в отделение топографии.

Но, стать офицером мне не довелось, в начале 1944 года наш "особист" раскопал, что я являюсь "сыном врагов народа", и незадолго до выпуска из училища я был отчислен из РАУ и в звании старшего сержанта был отправлен в запасной полк в Алма-Ату, откуда с маршевой ротой ушел на фронт.

Г.К. - В какую часть, и на какой фронт Вы попали?

Г.П. - Мы прибыли на 2-й Прибалтийский Фронт, в 282-ую стрелковую дивизию. Здесь кадровики стали "сортировать пополнение", и увидев мои документы, мне предложили: "Хочешь топографом в штаб дивизии?", но я отказался. Меня направили в дивизионный 826-й артполк, где я был определен во взвод управления дивизиона, на должность командира топовычислительного отделения (старшего вычислителя дивизиона).

В мои обязанности входили подготовка и расчет данных для стрельбы дивизиона. Моим единственным подчиненным был младший сержант Иван Сергеев, а других бойцов в этом отделении не было до самого конца войны. Вся "моя война" проходила непосредственно на самой передовой, на ПНП и КП, вместе с пехотой.