Ростовский Зелик Элиокович

З.Р. - Родился 21/6/1920 в маленьком литовском уездном городке Плунге, расположенном в 45 километрах от Клайпеды. Мой отец был простым рабочим, вырастил нас, семерых детей, и умер в 1937 году. В семье было шесть братьев и одна сестра. В поисках лучшей доли сестра и один из братьев уехали в тридцатые годы в Южную Африку, а я, после окончания начальной школы, работал в Плунге жестянщиком. Когда в сороковом году в Литву пришли Советы, то я, как пролетарий, всей душой поддержал новую власть. Вступил в комсомол, получил советское гражданство. Когда объявили о начале войны, то мы были уверены, что немцев к нам не допустят, что Красная Армия не позволит гитлеровцам прорваться через границу на территорию Литвы.

Нас от границы отделяли всего полтора десятка километров. Весь первый день войны над нашими головами пролетали на восток немецкие самолеты, уже близко слышалась артиллерийская канонада, но паники не было. 23-го июня 1941 года я с товарищем на рассвете работал на одном из хуторов. Приехал местный литовец на велосипеде, кричит - "Немцы в городе!". Мы несколько минут не могли даже сдвинуться с места от потрясения, услышанное казалось нам страшным и невероятным. А потом мы побежали к дороге на Тельшай и увидели наших отступающих красноармейцев. Пошли, а вернее сказать, побежали за ними, и сразу попали под бомбежку. На дороге стояла пустая "полуторка", шофер куда-то сбежал. Бомбежка закончилась, появился этот водитель, мы, не спрашивая разрешения, залезли в кузов машины, и на машине двинулись к латвийской границе. Прошел час, снова нас бомбили, машину - вдребезги прямым попаданием, и мы пешком шли вместе с отступающими красноармейцами до Митавы, потом проделали 40-километровый путь до Риги. Я не видел, чтобы на нашем пути, кто-то пытался остановить красноармейцев и поставить заслон, следующими за нами по пятам немцам. Все выглядело так - "Спасайся, кто как может!", создавалось впечатление , что Прибалтику отдают без боя. В латвийской столице сели в эшелон, немного проехали, как поезд встал, появились какие-то люди в военной форме, командуют - "Молодежь, выходи из вагонов! Кто без билетов, тоже выходи!". Высадили прямо в лесу...

Поезд ушел дальше без нас. И мы шли пешком по лесам на восток, нас обстреливали из засад "айзсаргиquot;, многих наших убили по дороге, другие просто отстали и потерялись во время таких внезапных нападений. Мы, те, кому повезло, вышли к российской границе. На дороге стоял заградотряд, никого не пропускал, ни евреев, ни латышей. Люди показывали советские паспорта, комсомольские билеты - не помогало, в ответ мы слышали - "Стоять! Назад! Стрелять буду! Нельзя, не имеем права!" и так далее, в таком же духе. И никаких объяснений - "почему не пускают?", мы же свои, советские...

Тех, кто пытался пойти через лес в обход встречали из "секретов" те же заградотрядовцы, в наиболее "упорных" даже стреляли: И мы остались на "ничейной земле", назад дороги нет, там немцы, а впереди - ощерившиеся на нас красноармейские штыки.

Мы были в отчаянии, голодные, оборванные и измученные беженцы с тревогой ожидали неминуемой развязки. В два часа ночи мы увидели, как заградотряд снялся с позиций, красноармейцы просто убежали. И мы толпой ринулись за ними... И начался наш настоящий "драп-марш", бегство от надвигающейся смерти.

Вы не поверите, но меньше чем за полтора дня, на пределе сил мы проделали пешком путь в 90 километров, и дошли до города Остров. Обувь развалилась, последние километры я проделал босым, сбивая ноги в кровь. Город был почти пустым, на улицах валялись трупы людей и лошадей. Все разбито и разбомблено. Магазины разграблены подчистую. Никакого намека, что в городе еще наша власть, ни военных, ни милиции. Даже куска хлеба мы не могли себе здесь достать. В Острове мы снова попали под бомбежку и опять в нашей группе были убитые и раненые. Добрались наконец-то до станции Порхов, залезли в порожний "товарняк", и эшелон, с уцелевшими прибалтийскими беженцами, составленный из пустых вагонов и открытых платформ, пошел на восток. Доехал я до Горьковской области. Сгрузили нас на станции Линда.

Я, вместе со своим товарищем, шауляйским евреем по фамилии Блат, начал работать в артели жестянщиков. У нас не было жилья и никаких денег, никакой теплой одежды, и в начале осени мы решили ехать на юг, в "хлебный город" Ташкент.

По дороге заболел брюшным тифом, месяц валялся в больнице, и когда добрался до узбекской столицы, то меня от голода и слабости буквально "ветром шатало".

Прожил я в Азии всего три месяца, потом пришла повестка из военкомата, и вскоре, в январе 1942 года, меня, как уроженца Литвы, отправили в Балахну, где формировалась 16-я Литовская Стрелковая Дивизия.

Г.К. - Кто-то еще из Вашей семьи успел убежать из Литвы?

З.Р. - Мама с моими двумя братьями смогла убежать из Плунге, на второй день войны, двадцать третьего июня. По дороге, в лесу, их остановили вооруженные литовцы, повели на расстрел, но рядом поднялась сильная стрельба, и пока литовцы стали разбираться, что произошло, моим родным посчастливилось сбежать от них, дойти до Тельшая, и уже оттуда проделать тяжелый скорбный путь на восток, ради своего спасения. Они, все трое, оказались в эвакуации в Казахстане. Братьев в конце сорок первого года в Алма-Ате призвали в армию и отправили на формировку Литовской национальной дивизии, где мы и встретились.

Старший брат, Меир, 1917 г.р., до войны работал портным - шапочником, на формировке попал в пехоту, в 167-й стрелковый полк нашей дивизии. В сорок третьем году он лежал в госпитале после тяжелого ранения, и как-то сказал товарищам по палате , что в Литве колхозов не было, и литовские крестьяне жили хорошо и сытно и без них. Медсестра услышала его слова и донесла "особистам". Брат получил по приговору трибунала срок -10 лет лагерей, "за антисоветскую агитацию", и отсидел весь срок на Воркуте... Второй брат, Ханох, 1925 г.р., попал стрелком в 249-й СП, в котором служил и я. Ханох был тяжело ранен в 1943 году, разрывная пуля разворотила ему плечо, и после трех операции и долгого нахождения в госпиталях, брата комиссовали из армии по инвалидности. А все остальные мои родные, оставшиеся в Литве, все до единого, погибли от рук немецких и литовских палачей.

Г.К. - В какое подразделение Вас зачислили по прибытию в 16-ую СД?

З.Р. - Я попал в полковую противотанковую батарею 45-мм орудий 249-го стрелкового полка. Формировался наш полк рядом с Балахной, в Правдинске. После короткой подготовки меня назначили наводчиком орудия.

На батарее служило около сорока солдат и офицеров: 17 литовцев и русских, остальные - евреи, которые между собой говорили на идиш, и даже наш командир, литовец из Янувы, лейтенант Русецкис понимал идиш. Но все команды подавались только на русском языке. Командовал 249-м СП бывший полковник буржуазной Литовской Армии (ЛА) полковник Шуркус, а начальником штаба был майор Битинайтис, также кадровый офицер ЛА.

Несколько месяцев мы проходили боевую подготовку, и в конце лета 1942 года нас перебросили под Тулу, мы стояли в деревне Угрюмово. Там снова проводились частые учения, маневры, и в декабре мы начали движение к фронту. Нас долго гоняли вдоль линии фронта пок в начале февраля дивизии не поставили боевую задачу и указали участок, на который мы должны были выдвинуться. Каждую ночь мы проходили по 25- 30 километров, а днем отдыхали. Стояли крепкие морозы за тридцать градусов. Так мы прошли в общей сложности свыше четырехсот километров. Последние дни перехода были самыми тяжелыми. Тылы отстали, кушать нечего, лошади застревали в глубоком снегу и мы были вынуждены на себе тащить орудия и снаряды. Когда мы дошли до деревни Алексеевка, то были полностью измотаны и измучены, и в какой-то степени деморализованы голодом. Десять дней мы не имели никакой еды, кроме двух- трех сухарей в сутки. Не было корма и для лошадей, тянувших наши "сорокапятки".