Шавич Яков Нахумович

Я.Ш. - Родился 5/4/1925 в городе Вильно (Вильнюсе), входившим в то время в состав Польши. Родители были портными, простыми людьми далекими от политики, и только в 1938 году (когда в Вильнюсе появились еврейские беженцы из нацистской Германии, и наша семья, как и вся община, стала помогать несчастным), в моей семье впервые пошли разговоры о том, что и нас, в будущем, возможно, ожидает подобная горькая судьба.

До этого момента, даже когда в 1937 году по радио мы услышали речь Гитлера, нам казалось, что до Польши эта "коричневая зараза" не доберется. Первого сентября 1939 года, в день начала Второй Мировой Войны немцы бомбили радиостанцию в Вильнюсе, расположенную неподалеку от нашего дома. Была объявлена всеобщая мобилизация в польскую армию, и в одну из сентябрьских ночей по нашей улице загрохотали танки, в город зашли "русские Советы ", Красная Армия. Через некоторое время Вильнюский край был передан Литве, хотя в самом Вильнюсе литовцев фактически не было, в городе жили в основном только поляки и евреи.

Г.К. - Каким было отношение жителей Вильнюса к новой власти, когда в 1940 году Литва стала советской?

Я.Ш. - По-разному... Например, вильнюсские евреи радовались приходу новой власти...

Многие раньше думали, что Советский Союз это настоящий рай для трудового народа, оплот демократии, но у большинства взрослых людей все иллюзии быстро испарились, вильнюсское НКВД быстро все расставило "по своим местам".

Началось массовое "выселение буржуев и националистов " в Сибирь, но критерии для высылки никому не были непонятны, "под раздачу путевок" попадали и семьи рабочей бедноты и обычные люди, никогда ранее не состоявшие в какой-либо политической партии. Все быстро осознали, что надо "держать язык за зубами", никто вслух прилюдно поступки новой власти не обсуждал. Закрыли все частные предприятия и бывшие польские учреждения, были введены ограничения на частную торговлю.

Отец стал трудиться в государственной артели. Мне тогда было 15 лет, и коммунистическая пропаганда оказала на мое мировозрение большое влияние.

Я вступил в комсомол, искренне верил во все, что нам говорили коммунисты и комсомольские вожаки. Новая власть отменила плату за обучение, и в 1940 году стал учиться в механическом техникуме. О том, что в скором времени может случиться война с немцами, никто серьезно не думал, пакт Молотова-Рибентроппа ввел многих людей в заблуждение.

Г.К. - Как Вам удалось уйти на Восток в первые дни войны?

Я.Ш. - Двадцать второго июня город бомбили, и уже на следующий день я уходил из Вильнюса. Ушел, потому что был комсомольцем, и знал, что немцы убивают комсомольцев и коммунистов. Отец дал мне на дорогу триста рублей и сказал на прощание: "Сынок, надеюсь, что мы еще встретимся..."...

Мои мать, отец и младший восьмилетний брат Файвель погибли в гетто...

Из Вильны шел с тремя товарищами-комсомольцами, и когда мы добрались до "старой польско-русской" границы, то дорогу на шоссе беженцам преградил заградотряд из пограничников. Все проходы были ими заблокированы, нам в лицо говорили: "Западников - не пропускаем!". Ночь мы провели прямо на земле, а на следующее утро услышали, что на восток пропускают только коммунистов и комсомольцев по предъявлению партбилета. Мы обошли горящий Минск, сели в стоящий на "голом месте" эшелон, проехали на нем километров тридцать, потом налетела немецкая авиация , разбомбила эшелон и нам пришлось лесами добираться пешком до Орши.

Нас собралась целая группа вильнюсских парней, человек пятнадцать.

Кругом паника, постоянные бомбежки, по дорогам идут колонны войск в разные стороны. Ночью мы вышли из леса, кушать нечего, стали искать еду в разбомбленном эшелоне. Пошли дальше..., и тут на дороге нас задержал заслон НКВД, всех посадили под арест, ведь никто из нас не знал русского языка и не мог объясниться с чекистами.

В сарай, где нас держали под конвоем, пришел политрук, внешне похожий на еврея, и спросил на идиш: "Что евреи едят в субботу?", мы ответили: "Фаршированную рыбу", и он понял, кто перед ним, сразу сказал чекистам: "Отпустите их, это евреи".

В Смоленске мы сели на поезд-"товарняк", увозящий беженцев вглубь страны, и через несколько недель пути оказались в Пензе, где "литовских беженцев", человек пятьдесят, поселили в общежитии. Среди нас были один депутат ВС Литвы и один известный коммунист из ЦК КП Литвы. Они добились, чтобы нас распределили по заводам.

Я через неделю оказался в селе Николопестровка, где стал работать на военном заводе №354 (бывший стеклозавод "Красный Гигант") выпускавшем оптику для армии, трудился по своей специальности - слесарем в инструментальном цеху. Работали ежедневно, без выходных, смены по 12 часов. Меня поместили на постой в деревенский дом, к замечательной женщине, Груше Черновой, муж и сыновья которой уже были на фронте.

Г.К. - Когда Вы призвались в армию?

Я.Ш. - Я ушел в армию добровольно. Еще зимой 1941-1942 всех мужчин - "литовских беженцев" мобилизовали и отправили на формировку Литовской стрелковой дивизии.

Но меня не взяли в армию по возрасту. Я несколько раз приходил в военкомат, "качал права", и требовал, чтобы меня забрали, но мне тогда только исполнилось семнадцать лет, и повестку не давали. Но как-то приехал на завод представитель Литовского Советского правительства, по моей просьбе он написал письмо в военкомат и меня взяли в армию, как добровольца. Направили меня в Балахну, где находился запасной батальон 16-й СД, но сама Литовская дивизия к тому времени уже отбыла на фронт.

В запасном батальоне я пробыл почти год, был определен в учебный взвод, готовивший минометчиков на 82-мм и 50 мм минометы. Кормили все время пшенкой, но голода в запасном батальоне не было. В запасном батальоне я неожиданно встретил несколько своих одноклассников, которые также успели уйти на Восток в июне сорок первого.

Г.К. - Находясь в Балахне, Вы знали, что происходит с Литовской дивизией на фронте? Разгром дивизии под Алексеевкой как-то обсуждался в запасном батальоне?

Я.Ш. - Мы ничего толком не знали, и когда после выписки из госпиталей в запасной батальон прибыли раненые под Алексеевкой, то они ничего не рассказывали, это уже были "советские люди", которые просто боялись говорить вслух о том, что произошло с дивизией в феврале-марте 1943 года и по чьей вине случилась эта трагедия.

Уже потом, на фронте, мне участники тех боев все подробно рассказали, как гибла 16-я СД в орловских снегах...

Г.К. - Почему так долго находились в запасном батальоне?

Я.Ш. - Командир батальона запретил отправлять на передовую солдат младше 18 лет. Весь двадцать пятый год рождения собрали вместе в одном подразделении и отправляли в маршевую роту, на передовую, только по достижении восемнадцатилетнего возраста.

Но постепенно шла отправка на фронт, Литовская дивизия нуждалась в пополнении.

Моего товарища по школе Сендеровича отобрали в спецроту 16-й СД, готовившей партизан и диверсантов для работы в немецком тылу на территории Литвы, обучили на радиста и забросили на парашюте в составе группы в Рудницкую пущу.

Гольдберга, с которым мы все годы сидели за одной партой, отправили в пехоту и в одном из боев он погиб. В стрелки с маршевой ротой ушли Авраам Версес, Хаим Шер, в "сорокопятчики" попал другой мой одноклассник Мотель Табориский, убитый в январе 1945 года. Летом 1943, нас, примерно 60 человек-"запасников", собрали в маршевую роту, и объявили, еще в Балахне, что мы едем на пополнение 224-го артполка 16-й СД. Это известие многие из нас восприняли как добрую весть, шансов выжить в артиллерии было намного больше, чем в пехоте.