Титов Борис Дмитриевич

Я родился 14 июня 1922-го года в семье бывшего фельдшера, потом ставшего врачом, иначе говоря: «в интеллигентной среде». Там, где я родился, в Котельнич Кировской области, в 24-м году был пожар. Весь Котельнич сгорел, люди спасались прямо в реке Вятка. После пожара мы вынуждены были переехать на жительство к матери, в республику Коми. Там я учился, получил среднее образование - в 39-м году закончил десятилетку, и поехал учиться в военное училище. Сперва мы с ребятами решили-было учиться на летчиков - это было модно в то время. Ну а потом у меня признали дальтонизм, то есть глаза не различают зеленый и красный цвет: они вроде как сливаются. Поэтому я, конечно, туда не попал. Тогда я поехал поступать в Ленинградское артиллерийское училище, а двое ребят, Боря Кадимов и Лешка Алексеев (мы были друзьями, вместе закончили среднюю школу), - они уже по своему назначению пошли. У меня была мечта поехать в Новочеркасск чтобы стать кавалеристом, но артиллерия мне больше нравилась, и она пересилила. Два года учебы под Тверью - и досрочный выпуск в 41-м году. Надо было в августе кончать, а война в июне началась. Но еще зимой, в январе 1941, нам выдали досрочный, сжатый объем учебы, - и быстренько маршем перевели под Ленинград, в Лугу (там были зимние и летние учебные лагеря), - и выпуск. Выпуск состоялся 10 июня, и сразу назначение. Меня назначили в Прибалтику: станциия Скуодас, 202-я дивизия, - она стояла в лесу, в летних лагерях. Сборы были быстрыми, и туда мы прибыли 13 июня, - но до войны оставалось уже вот-вот. Мы молодые еще были, грубо говоря, и не очень-то думали об этом. В голове еще пусто, - да и никто не думал, что война начнется, хотя нам все время говорили, что война неизбежна при такой жизни, которая тогда была. Но и действительно, 19 июня нас подняли по тревоге в лесу, в лагерях. Сразу команда, чтобы все убрать, чтобы никаких следов от нас, чтобы нельзя было опознать, какие мы части, - мало ли чего... С 13 по 19 у меня было всего лишь 6 дней. Я, конечно, взвод-то принял (взвод управления батареи), а я еще никого не знаю за шесть дней.

- А.Д. А взвод у вас был полковой?

- Артиллерия. Причём не полковая артиллерия, а специальный артиллерийский полк, - дивизионный. То есть, артиллерийский дивизион, как специальная артиллерийская часть. С 19 числа, и наверное до объявления войны, а может даже побольше, мы стояли начеку, - ждали, что такое. Нам ничего не известно. А потом команда «вперед!», - и вперёд, на запад.

- А.Д. Какие орудия у вас были?

- 122-мм гаубицы на мехтяге. Шагом марш! Два первых дня войны мы еще никого не видели, ни немцев, никого: всё по лесам туда-сюда. А 24-го нас выстроили, весь дивизион или весь полк, можно сказать, - но мы-то касаемся конкретно дивизиона. И команда: дают данные, и приказ вести огонь по этим данным, - а мы никого не видим, ничего не видим. Я сейчас не помню сколько, 3-4 или 5 залпов нам приказали дать по дивизионам. Пульнули, и уже мотать обратно - начали отступление. А куда мы стреляли, в кого - ничего не знали. Нам команда дана, огонь по данным - и всё. Об этом трудно говорить, но там всяких подробностей было много, конечно. Как там командира застрелили, паникера. Я занял наблюдательный пункт на дереве, а пехота рубеж заняла, окопы свои понарыла. Мы вели наблюдение с дерева, батареи даже и огня ещё не вели. И вдруг подходит откуда-то майор с зелеными полевыми знаками различия, со «шпалами». Мы лейтенанты, - а он майор! И вот я с дерева слышу, этот майор заводит какую-то паникерскую речь, выступление: «Сейчас вас всех убьют, давайте уходить!» А он чужой, не наш. Ну, кто-то из солдат (а может и не солдат, - этого я с дерева не видел) взял, и «кокнул» этого майора. Его потом взяли, в СМЕРШ вызвали, поговорили, - и обратно: ничего ему не было. Ну и правильно сделал! Я бы тоже не выдержал: когда люди еще не успели войну начать, а уже такие разговоры. Наверное, этот «майор» засланный был, потому что, когда мы потом отступали обратно мимо этого места, этого леса уже не было: его весь разбомбили немецкие самолеты. Ясное дело, что кто-то докладывал! Кроме того, мы видели, что по периметру на углах этого леса вывешены опознавательные вешки, - кто его знает какие! Значит, уже сигнализация была...

- А.Д. В 41-м году авиации немецкой было много?

- Я бы сказал, что по основным направлениям, конечно, много. Больше они барражировали. Особо нас допекали «юнкерсы» да «фокке-вульфы». Как «фокке-вульф» поднимется, рама такая (так «рамой» ее и звали), - так сейчас будет налет. Они корректировщики. Много у них было, много. Но у нас то же самое появилось потом.

- А.Д. Во взводе управления у вас телефонная связь была?

- В основном, конечно, телефон. А когда передвигаешься, скажем, то я (взвод управления) впереди иду, а огневые взводы у меня сзади. А если какая-то экстренная команда получилась, что надо, - то тут рацией обычно пользовались. Рация 6ПК у нас была, 5АК не было. Может быть, в полку и были.

- А.Д. Потери в 41-м году были большие?

- Конкретно у нас я бы не сказал, что были большие. Хотя может я и не всё знаю: какое-то время я ведь раненый был. Раненых много было, а так, чтобы погибших - немного. Везло в этом смысле, или мы, может быть, более мозгами воевали, а не бездумно лезли. И огневую позицию, и НП надо занимать по-умному. Многие посмотрят на то, что тишь, - а рядом оказывается башня силосная. Что ты возле нее крутишься? Ты отойди метров на 300-400, чтобы она не была ориентиром у тебя. Противник-то видит! Если я буду биноклем, трубой водить - он меня засечет. Я должен смотреть за этим делом.

- А.Д. Настроение на фронте в 41-м году было какое?

- Настроение было, я бы сказал, боевое. Были, конечно, нехорошие моменты. Например, когда мы на машине (ночами, в основном) едем туда к фронту, - а оттуда целыми вереницами идут раненые. Они жалуются, и ты останавливаешься, спрашиваешь иногда, - интересно все-таки: как там, что? «Ну что», - говорят, - «Вот у нас был давеча батальон, - а там три винтовки! И то одна из них учебная!» Вот такие вещи, - от этого было неприятно. А так в основном, наши люди, - я не чувствовал, чтобы они паниковали.

- А.Д. Паники не было?

- У нас нет. Мы буйные были! Был один случай, правда: полковой радист к немцам перешел. Иванович, по-моему, его фамилия была. Но я уж вам не скажу, какие там драмы были. А так ничего...

Война началась 22-го июня, и до 14 июля я повоевал, ещё ничего не знаючи, еще не войдя в курс всех дел. Но мы воевали! В самом начале войны, ещё до моего ранения, где-то в местечке Дубровино (это уже в России, на Псковщине) командир дивизиона направил меня вести наблюдение. «Туда, с краю выроешь окопчик, и наблюдаешь. У тебя три человека связных, и будешь сообщать нам движение туда». Ну, чего ж? Я же должен выполнять команду! А там поле, опушка леса, и и туда по полю идёт шоссейная дорога. И вот я за дорогой этой должен наблюдать, и сообщать какое по ней движение. У меня радист, разведчик, и ещё кто-то: значит нас трое или даже четверо было. И вот я смотрю, смотрю, - а никого нет. Нет, нет, - а потом, слышу, моторы. Ну, раз слышу моторы со стороны противника, значит я посылаю донесение по рации, - мол, слышу шум моторов. Какие моторы, конечно, не видно. Но ответа никакого. Ни то, ни се: убирать или продолжать наблюдать - ничего. Я посылаю радиста, говорю: «Иди с рацией, а то мало ли чего - рацию погубим. Ты иди туда, докладывай, что там творится». Он ушел и пропал, и снова никаких вестей нет. Я разведчиков посылаю, и остаюсь один, - один командир взвода управления на огромную территорию. Но и что же? Никаких вестей! А я вижу передвижение по лесу. Тогда я потихонечку тоже начинаю перебираться назад, и на самом краю этого Дубровина смотрю (хорошо, что не пошел туда сразу!), - а там уже немецкие танки стоят. Уже наши все ушли, а немцкие анкисты там отдыхать сели. А я туда шёл, потому что в этом направлении наши поехали. Если бы я прямо в деревню пошел, я бы там попал, конечно! А так вот я уже выхожу из деревни. Рядом там было небольшое поле, и дальше лес. И вот пока я бежал туда, меня заметили, и начали по мне стрелять из крупнокалиберного пулемета, - но не попали. Я как заяц туда-сюда пробежал! Вот, было такое. И тогда же я ещё и под бомбежку попал: покрытое кочками паханое поле, и вот видно же, - низко летят самолёты, бомбы отрываются... Сразу видно: ага, она же полетит сюда, значит надо навстречу. Бегом туда, - и падаешь пока они падают. Смотришь, а они сзади - «Гу-гу-гу!» А ты остался жив... Вот так! Ну, вернулся я нескоро, - наверное, ночи две еще добирался до своих. Наши были где-то там, дальше, - там какая-то деревня была сбоку, и там я догнал своих.