Бем Юрий Оттович

А.Д. Расскажите, пожалуйста, о себе, о Вашем пути в армию.

Я родился в 1924 году в Москве. Мой отец родился в Киеве в семье обрусевшего богемского немца. Отец был студентом Киевского университета. В годы Первой мировой войны он сидел в тюрьме за организацию студенческой забастовки. После войны вступил в большевистскую партию. Работал по организации сети образования в городе Вятке. Там он женился на моей матери, русской женщине из семьи позолотчиков икон. Эта семья состояла из 13 человек.
Об успехах в создании сети школ в Вятке было хорошо известно в Москве, и вскоре Ленин вызвал отца в Москву. (В собрании сочинений Ленина есть упоминание об отце в письме Ленина). Отец работал в центральных органах Наркомпроса, которым долгие годы руководила Н.К.Крупская, жена Ленина. Отец был начальником управления высшей школы (иначе говоря, он был министром высшего образования).
В нашей семье было двое детей - я и старшая сестра. В 1937-м году отца арестовали и, как сейчас мне стало ясно, вскоре расстреляли,. Мы с сестрой оказались вдвоем еще совсем маленькие. Но как-то выжили, выкарабкались, оба получили среднее образование. Школу я закончил в 1941-м году, в самый канун войны. Занимаясь в школе, я научился вождению автомобиля и получил удостоверение, а в июне 1941-го соорудил себе маленький приемник. И по этому приемнику я слушал речь Молотова о том, что началась война.
Вообще мы предполагали, что так будет. Несмотря на то, что вроде бы был мир с Германией, но на самом деле антифашистские настроения у людей были очень сильные. Никто не думал, что воёна будет настолько долгой. Думали, месяц-два пройдет, и мы выгоним всех этих немцев и так далее. Примерно через месяц начались уже бомбежки Москвы. Я и еще моих два товарища из дома, мы жили в Петроверигском переулке, на Покровке, дежурили на крыше. Нам дали большие щипцы, ведра. Во время бомбежек мы собирали зажигательные бомбы, клали их в ведра и выбрасывали с крыши. Потом я дежурил у подъезда и так далее. Жили мы с сестрой, сестра-студентка была замужем. Мужа ее быстро отправили куда-то на окопы. Он тоже учился в институте. Я думаю, что же я буду в стороне от войны, и пошел в райком комсомола проситься, чтобы меня отправили на фронт. Тогда это был общий порыв. Тем более эти бомбежки. Все это настраивало нас против этих захватчиков, немцев, фашистов. Меня, конечно, отправили обратно домой. Было понятно, фамилия немецкая, отец арестован, сын врага народа, куда же меня на фронт. Сестра моя говорит, нечего тебе тут оставаться, потому что кончится это плохо. Начали детей репрессированных вывозить по детским домам. Тем более, мне было только 17 лет. Началась эвакуация Москвы. Я с эшелоном эвакуированных уехал в Пензенскую область, Кемишкерский район, в деревню. Там тоже пошел в район, и меня направили в Камишкерскую школу учителем русского языка и литературы, поскольку у меня было среднее образования. Кроме этого, я работал в этой же школе пионервожатым. Год я в этой школе работал. В начале 43-го года моя сестра эвакуировалась вместе с полиграфическим институтом в город Шадринск, Курганской области. Вызвала меня туда. Сказала, что можно и там учиться. Меня, конечно, с трудом отпустили, но я выехал. Ехал очень долго, сложно. Вокзалы были набиты людьми, поезда не ходили, голод был страшный. Кое-как удавалось на подножке уехать. Со многими пересадками добрался до Шадринска и поступил в Московский полиграфический институт на редакционно-издательское отделение. Два года я учился в институте. И в 43-м году меня взяли в армию.

А.Д. - С чего началась Ваша служба?

- Я попал в воинскую часть, где готовили младший командный состав. Учили нас там меньше года, меня готовили по специальности стрелок ПТР. ПТР это противотанковое ружьё, длинное такое. Когда закончили учёбу, мне присвоили звание младшего сержанта. В это время к нам стали приезжать представители воинских частей, один из танковых войск, один из авиационных, один из пехоты. Они отбирали людей. Тут приехал один офицер и говорит, кто пойдет в воздушно-десантные войска, а я был маленький, худенький, очень невзрачный. Мы, говорит, расположены под Москвой, в городе Кержаче. Я же из Москвы. Сестра уже к тому времени из Шадринска вернулась, это был конец 43-го года, начало 44-го. Мне так захотелось побывать дома. Думаю, уж как-нибудь я оттуда вырвусь. Я говорю, ладно, я поеду. Думаю, прыгать с парашютом я вряд ли буду. Буду где-нибудь на подсобных работах. Или пошлют на фронт. Хотя не очень был уверен, что меня пошлют. Говорит, стрелок ПТР? Нам нужно. И он меня взял.
И попал я в Кержач. Только вышли мы на перрон, женщины, бабы нас окружили и говорят, ой, миленькие, куда вы приехали. Вы знаете, здесь люди все время погибают, парашюты не раскрываются. Что же делать, ладно. Стали нас там учить. Никто не посмотрел на меня, что я маленький, что я то, другое, третье, четвертое. Первую неделю нас учили только как складывать парашюты. Каждый складывает свой сам. Сложили парашюты, потащили на аэродром. Я помню такой тяжеленный парашют, тут основной, тут запасной, шли очень долго, километров 8. Я так замучился, это было зимой, шли по снегу. Думаю, скорее бы нас куда-нибудь выкинули. Дойти бы. Добрались до аэродрома под Киржачом, там посадили в самолет. Это был «Дуглас». Большая кабина и по бортам стоят скамейки, диваны. Мы сели. Каждый парашют надо зацепить за трос, потому что он автоматически вытягивался при выбросе. Минут пять мы летели, потом загорелся такой красный сигнал, огонек. Все встали вдоль кабины, справа и слева. Открыли дверь и начали оттуда прыгать. У меня было такое чувство, я очень боялся, что не выпрыгну, откажусь. К отказчикам относились очень и очень плохо. Считалось, что если человек струсил, то он вообще никуда негодный десантник. Такое общее презрение товарищей было, что лучше было вообще… потом отчисляли. Меня очень смущало, что там такая дверь полукруглая и там порожек. Как перешагнуть через этот порожек, это самое страшное. Подошел я, впереди меня парень прыгнул. Он когда прыгает, у него трос вытягивает мешок парашюта, трос обратно с мешком в кабину. И когда трос вернулся с мешком в кабину, он ударил меня по лицу. Я машинально отпрянул назад, тут инструктор схватил меня одной рукой за шкирку и потом, как коленкой поддаст под зад. Я выпрыгнул. Сначала я ничего не почувствовал, потом меня как-то закрутило, потом хлопок, парашют открылся, и здесь я уже почувствовал какое-то блаженство. Немножко страшно было приземляться, но снег был глубокий. Нас немножко научили, что нужно обязательно развернуть парашют так, чтобы земля шла под ноги, потому что она идет быстро. Так я благополучно прыгнул с парашютом. И начал там учебу. Меня зачислили в артиллерию. Во взводе было 4 пушки. Пушки были 76-мм орудия, совершенно особые, таких нигде еще не было, их делали специально. У 76-мм пушки длинный ствол. У этих пушек стволы обрезали. Они были короткие. Дело в том, что эти пушки сбрасывали с парашютом, поэтому они были облегченные. Под них были особые снаряды. С этими пушками мы должны были прыгать за линию фронта. Поскольку у меня были шоферские права, меня зачислили в шоферы при этом орудии. Никаких машин здесь не было, все пушки были на конной тяге. Но в лагере под Кержачем не было и лошадей. Поэтому моя обязанность заключалось в том, что я должен был держать эту пушку за конец лафета и тащить ее. А сзади мой расчеттолка ее за колеса. Здесь я испытал довольно забавных эпизодов, которые для меня были не совсем веселые. Когда шел уклон вниз, под горку, ребята бросали ее сзади и разбегались, пушка неслась вовсю. А я впереди, отпустить лафет я не мог, потому что надо было направлять пушку туда и сюда. Но я никогда так не бегал, потому что я боялся, что меня разнесет в клочья.