Антипина Раиса Яковлевна

ffРодилась я тридцатого апреля 1921 года. Мне уже… Ну, не буду уточнять…

В начале войны я служила в Кронштадте. Так получилось потому, что мы жили на "Строительстве-200"… Нет, не отсюда начинать надо. Давайте я вам лучше расскажу с более раннего времени.

Есть такое место на южном берегу Финского залива - Ручьи. А за Ручьями, тогда, перед войной, строились доки для кораблей. Это место находится почти напротив Кронштадта.

"Строительство-200" - это было название закрытого городка НКВД, а строили его заключенные… Там было четыре, как их называли, района - это зоны тюремные. Заключенные по национальности разные люди были, и русские, и финны, и греки, почему-то их много было... Они строили укрепрайоны и доки для кораблей, там планировали разместить новую базу Балтфлота. Все это было под секретом, все проволокой огорожено. Но там работали еще и военные, и вольнонаемные. И наша семья там оказалась…

Мой отец был военный врач, и его направили в пограничный гарнизон на финской границе. И мы там жили, но в 1936 году папа умер. Пришел новый военный врач, и нас переселили в другой дом. Нас осталось четверо: мама, я и два брата. Мама стала искать работу. У нее было бухгалтерское образование, и ее взяли на работу в эту организацию "Строительство-200" инкассатором и бухгалтером. А потом и я, в семнадцать лет, там начала работать. Меня морской офицер Александров взял на работу в первый отдел этого учреждения.

С братиком, который после меня родился, несчастье случилось - ножка заболела, потом гангрена, и он умер… Это было еще в 1938-м.

Когда объявили, что началась война, мы в поле гуляли, играли, всей комсомольской организацией, погода была хорошая. Вдруг: «Война!» Мы пошли домой, и видим: все куда-то бегут, кто-то что-то несет из магазина. Все, что раньше на полках лежало, и никому не нужно было разобрали в один миг. Мама смогла достать только пять килограммов сахара. Но бесполезно оказалось набирать впрок, потому, что нам сказали, что будем эвакуироваться и с собой ничего лишнего брать не разрешат.

Наш гарнизон весь подорвали - ничего почти не осталось. А заключенных вывезли поездами в Кандалакшу. И из вольнонаемных кое-кто с ними уехал. А куда нам? У меня даже планов никаких не было. Александров мне говорит:

- Ну, раз ты осталась у нас, значит едем вместе в Кронштадт.

К нам в гарнизон вскорости пришли люди из разбитой Либавской военно-морской базы. Многие из них семьи свои потеряли. У меня где-то было записано про одного капитана. Его ранили, а жену немцы расстреляли. Она там где-то осталась…

Стали мы готовиться к эвакуации. Военных набралось больше ста человек, вольнонаемных - поменьше. Нас повезли на машинах в район Ораниенбаума. Вывезли нас в лес.

Главным у нас был генерал Аржавкин (Вероятно Р.Я. ошибается, так как единственный известный Аржавкин в начале войны находился на Волге в звании капитан-лейтенанта. В 1948 году ему присвоено звание Контр-Адмирала, после чего он был назначен комендантом г. Кронштадта.), он сказал:

- С этого места, если кто сдвинется, расстреляю! Я еду в Ораниенбаум, и узнаю, куда вас всех везти дальше…

И уехал. Мы почти сутки сидели там. Еду готовили в полевой кухне, она на машине была.

На следующее утро нам с Шурой (это машинистка из политотдела) говорят:

- Вот - бидон двадцатилитровый, вон - через речку водокачка. Идите за водой.

Мы пошли. Дорога - хорошая, широкая. Мы идем, несем бидон, и вдруг слышим, самолет летит прямо на нас. До этого мы ни разу не слышали звука немецкого самолета. Это уже потом мы научились их отличать. И вот он на нас спикировал, и сразу с пулемета начал стрелять.

Нам ребята из леса кричат:

- Быстро в канавы!

Мы упали - одна в одну сторону, другая в другую… А самолет разворачивается и возвращается, видимо увидел - бидон блестит, и опять по этому бидону. Попал, пробил его, весь изрешетил. И улетел. А мы в канаве так и лежим… Ребята подскакивают:

- Живые? Вылезайте!

Так я «крещение» получила…

- А когда это примерно было?

Нас через месяц после начала войны эвакуировали. Это значит, конец июля, а может и август… Я не помню точнее.

Короче говоря, мы ждем Аржавкина, а его все нет и нет. И вдруг слышим: немцы громко разговаривают и винтовки заряжают. Наверно, совсем недалеко были, раз их в лесу слышно было…

Александров остался за старшего, но не взял на себя ответственность что-нибудь предпринять. И вот, Барабанов Костя, капитан всего-навсего, говорит:

- Я беру всю ответственность на себя. Сейчас всем соблюдать тишину, а ночью будем выбираться из леса.

Фары зажигать нельзя было, а потому мы с большим трудом выехали из леса. И когда наконец-то выехали на дорогу, уже стало рассветать, и мы полным ходом сиганули.

На встречу нам со стороны Ораниенбаума Аржавкин едет.

Вышел из машины и как начал орать. Он и так то злой дядька был, а тут вообще…:

- Расстреляю! Как приедем на место, расстреляю Барабанова!

А тот в ответ говорит:

- А что было делать? Нас бы и так всех немцы расстреляли… Давайте проверим - поедем обратно,?

Покричали, но поехали в Мартышкино, там немцев еще не было, а затем в Ораниенбаум, где ночью посадили всех на баржу и отвезли в Кронштадт.

Меня взяли в армию. Точнее, в штаб Краснознаменного Балтийского флота, машинисткой. Было нас два матроса - девушки, Рая и Шура.

Нам в начале и рабочего места не нашли, и формы, и ботинок. Я так на каблучках и ходила, и коса была не по уставу здоровая.

Начала я знакомиться с флотскими порядками.

Генерал Аржавкин каждое утро проверял наши кабинеты.

У нас один из работников прокуратуры был грузин, или армянин, я уж не помню, у него борода очень быстро росла… Так Аржавкин его заставлял чуть ли не каждый час бриться. И тот брился, по-моему, "до скрипа костей".

Однажды Аржавкин заходит к нам. Я сижу, и стучу на машинке, а туфли на каблучках. Он увидел, и как заорет:

- Раздеть!... Одеть!… Непорядок!... Накажу!...

Наш новый начальник - капитан пытается оправдаться:

- Нет, - говорит, - таких ботинок. У нее тридцать четвертый размер.

- Какой хотите такой и носите. Не оденете ее, она пойдет на гауптвахту.

Неизвестно откуда принесли ботинки очень малого размера, даже меньше, чем мне нужно, по-моему, тридцать третий размер - я едва запихнула ноги. Пришла к генералу:

- Товарищ генерал! Разрешите доложить: я обута, как полагается.

А сама едва стою, стараюсь не упасть.

- Хорошо, идите.

Вернуласьк себе быстро сняла тесные ботинки и сижу, работаю дальше. Он снова пришел, увидел меня без ботинок, и опять орать: