Штапкина Мария Васильевна

Штапкина М.В. (стоит)

- А.Д. Как для вас началась война?

- В ту пору, я работала у себя в деревне. За 5 километров в почтовом отделении, телефонисткой. Бывший Корбовский, а теперь Шатурский район Подмосковья, село Фрол. Я дежурила в воскресенье с 10.00 до 17.00. Коммутатор-то был небольшой - 10 номеров. Сельсовет и район. Вдруг, когда штекер включила, я услышала слово: "война". Через стенку начальник почты жил, кричу: "Федор Никитич!". Он испугался, бежит, думал что-то случилось со мной или с аппаратурой. Я говорю: "С района звонят по всем сельсоветам." Он соединился с сельсоветом, где мы территориально находились. Как раз председатель была на месте: "Федор Никитич, война началась. Уже объявили демобилизацию." То-то я вижу по ночам крытые машины идут по дороге Москва- Касимов. К Горькому. Думаю, что делать? Я отдежурила, пошла. Захожу в деревню, как раз 6 часов. Солнце светило вдоль дороги. В деревне не поймешь, что происходит: и слезы, и крик, плачут все, ревут, мужчин мобилизовали. Мне было 17 лет. Работа есть работа. Нас было 2 телефонистки, и меня сократили. Я пошла, работать на комбинат бригадиром наружных работ. У меня бригада до 35 человек. Одни девчата почти работали, да мужчины в годах.

- А.Д. А в 1941-м году голодно было в деревне?

- Да. Нет в деревне не голодно.

- А.Д. Похоронок много было?

- Много из деревни не пришло.

В 1943-ем взяли нас двоих из деревни. Пришли мы к военкому, подполковнику Берину. Песню тогда пели: "Мать родная, не тужи, А нам нечего тужить, подполковник Берин велел сухарики сушить". Он нам говорит: "Девочки, вам неплохо будет, вы идете на поваров учиться, сами будете сыты". На руки пакет с документами и пошли пешком в Егорьевск - 60 километров. На полпути ночевали. Пришли в Егорьевск, а в вокзал пускают только военных. Я дежурному говорю: "Мы же тоже военные" Нам открыли. По-людски отдохнули. А поезд на Москву шел ночью. Приехали. Нас повезли в Сушкинское. А там ой! Сколько людей! Одни девчата! Все поварские. С неделю ходили на занятия, и устав изучали и строевую. Неделя прошла, вдруг построение, вызывают меня - направо. Я уезжаю в Москву учиться на поваров-инструкторов. А моя деревенская осталась там, продолжать. Три месяца проучились, программа была двухгодичная, а мы за три месяца ее схватили. Как раз была Курская Дуга. А мы и представления не очень не имели, что такое война. Ну, летят самолеты, бомбят, страшно. У нас даже на селе сбрасывали бомбы. У фермы, в лесу, в озеро. А так у нас было спокойно в деревне. Потом курсы кончили, оставили при курсах 100 человек курсантов, остальных по фронтам развезли. Нас погрузили на теплоход "Михаил Калинин" и поплыли. Три дня мы плыли по Волге. Доплыли мы до Кинешмы, и три месяца мы кантовались в Кинешме. 5 ноября 1943 г. нашу команду, 20 человек, собрали и отправили на фронт.

Я сначала попала в вольнонаемный госпиталь. Мне не нравилось: на кухне старый дед, девки пожилые, не могу ни с кем общий язык найти. А знаешь, как старые повара издеваются над молодыми - будешь и пар ведрами носит, и макароны продувать. В 1944-ом меня определили в 5168 Хирургический фронтовой госпиталь. Недели две добирались на попутных поездах до Волхова. Там я нашла свой госпиталь.

Включилась в работу. Три или четыре дня постояли, поехали через Свирь. Тот берег весь опаленный, сосеночки небольшие, все сожжены. Все берега перерыты - Катюши работали. Дороги песчаные. Трупы валяются, лошади валяются. Приехали в Воломец. Кухня впереди едет. Остальные уже там. 7 машин в госпитале. Мы все хозяйство за собой возили. Определили нас в бывший концлагерь для наших военнопленных. Освещение - немецкие плошечки залитые жиром. Фитилечки. Вдруг к утру приезжает, уже солнышко светит, начальник - нет, мы здесь не будем.

Нас переводят в другое место. А мы уже по концлагерю побегали, поглядели. Колодки деревянные грудами лежат. Переселились в Видлицу. Мы же ходом шли за передовой.

В Сальме кухня стояла в лесу - страшно. Еще разговор шел, тут кукушки-финны. Одну ночь переночевали, потом опять вперед в Пяткеранту. Пошла машина. Шофер, нас 5 девочек и начфин. У нас оружия нет. Лес здоровенный, сосны шумят. Страх забрался, думаю: "Финн баллоны нам испортит, и делай с нами, что хочешь, мы пропали." Въезжаем мы в Пяткеранту - она вся в огне, домики, как свечки, вспыхивают. Дали нам дом, школу. Кухня в подвале. Котел вмазной, полный. Они не успели поужинать, их выбили полдвенадцатого, а полпятого мы заехали сюда. Не поймешь, что на улице. Мины хлещут в воду, столбы, отблески, страшно и интересно одновременно.

Наши самолеты полетели, и прямо по бункерам стреляют. Потом их прилетели. Здесь уже бомбить-то нечего. А в лесу было скопление войск. Как начали сыпать бомбы, как картошку. К нам на кухню забилось столько солдат! Дед мне один говорит:
- Куда ты залезла?
- Интересно смотреть.
- А вдруг шальной осколок? Тебя ранит или изуродует, а может и насмерть.
Испугались. Нашего начпрода ранило. Как он кричал, как кричал! Осколком живот разорвало и почку раздробило. Мы его долго за собой возили, а потом все-таки распрощались с ним - комиссовали домой. Приказ отступать. А куда? Мы ехали по местам бомбежки. Это надо видеть: тут и лошади, и повозки, и машины, земля с кровью, с мясом смешана.

В лесу стоял медсанбат. Три дня мы с ними постояли. Мох белый - ноги тонут. Три дня помогали. Медики, конечно. А я кашу варила - без питания тоже нельзя. Отъехали в деревню Укса. Постояли-постоял, нс обратно в Волонец. Потому что перемирие уже подписали.