И вот в 1942 году нас отправили на фронт. Однажды утром:

– Ребята, поднимайтесь, мы отправляемся воевать.

– А мы куда?

– И вы с нами, воевать будете, тоже солдатами будете, будете бить фашистов…

Как реагировал на приход немцев местное население? Крымские татары встречали оккупантов хлебом и солью. И вскорости их руководители попросили день на то, чтобы перерезать всех русских и украинцев в Крыму, но немцы не поддержали эту идею. Потом мусульманские комитеты Крыма решили создать армию добровольцев. И начали призывать туда молодых крымских татар, добровольческие подразделения стали карателями, которые на форме носили петлицы СС, и главным образом боролись с партизанами. В Алуште стоял добровольческий батальон, подразделения карателей также дислоцировались в селах Изобильное и Демирджи (с 1945 года – Лучистое). Надо сказать, что в эти батальоны был организован настоящий призыв, ребята, с которыми мы дружили, плакали и не хотели идти, но их семьям угрожали расправой в том случае, если будут дезертиры.

Ночевал я в медсанвзводе, либо бывал в батальонах. Короче говоря, лазил везде, где только мог. Даже на танке как-то решил в атаку пойти с десантом. И даже проехал метров 500, пока меня не сняли оттуда. Как раз пехота заскочила, я вместе с ними сижу, и тут сержант меня увидел и сказал: «А ты куда полез? Ну-ка, брысь отсюда!» Конечно же, я попросился в атаку, но сержант, ничего не слушая, согнал меня прямо на ходу с танка.

Через день после бомбежки появились немцы, мы очень их боялись. Они начали головы откручивать у кур и гусей и кричали «матка», «яйко» и «млако». Лезли в печку, где всегда варилась еда, всё съедали, и нам вновь приходилось варить. А этот 1941 год был очень урожайный, у нас было всё: и хлеб, и картошка, и свекла, и морковь на зиму. Сена для скота в стогах стояло много, но их поджигали, чтобы не достались немцам. Мы их тогда «немцами» звали, а более старые, которые помнили еще 1914 год, звали «германцами».

Поселили меня в детдоме. Там были все те же суровые условия, есть нечего, вскоре я снова сбежал, опять поймали, и в который раз оказался в детдоме. Хулиганил, было дело. В годы войны мы питались очень плохо, трудно даже передать. Только тем и выживал, что охотился, каким-то чудом мне местный охотник перед тем, как его призвали в армию, подарил свое ружье, я его спрятал и тщательно берег. На день-два убегал из детдома, воспитатели на это смотрели сквозь пальцы, ходил по лесу и добывал разную дичь. Кроме ружья, меня выручала рыбалка. Часто успевал наловить рыбы во время ранней зорьки, ночевал в стогу сена на лугах, ведь своего дома у меня уже не было. Так что рыбка тоже от голода спасала.

А на самом деле получилось совсем не так. Обстановка вообще была такая: когда Финляндия объявила нам войну, а она объявила позже на несколько дней, чем Германия, на Петрозаводском направлении воинских частей было очень мало, все основные части перебросили под Ленинград. Вот так получилось оголено тут всё, пограничников прорвали – все те части, которые там были, и финны двигались на Петрозаводск. Все боевые действии я в 41-м году были вдоль дорог, сплошного фронта не было.

Это было что-то неописуемое… Такая сумасшедшая радость, что знакомые и незнакомые люди на улицах обнимались, плакали и целовались… А я тогда учился в автодорожном техникуме и меня наши старшие ребята потащили в парк. Налили вина или водки, не помню уже, и в первый раз в жизни я тогда глотнул чуть-чуть спиртного. А я и сейчас непьющий, а тогда вообще не пил, и, конечно, одурел. Но очень радостные были дни. Повсюду организовывались торжества. Другу к другу ходили в гости, поздравляли.

После начала войны все тяготы и работы легли на моего деда, который был тысяча восемьсот семьдесят второго года рождения, а я старался помогать ему и учиться. И в школу ходил, и помогал дедушке. Сначала я пас ягнят, а впоследствии, уже во время войны, где-то сорок третий – сорок четвёртые годы, стал работать пахарем в колхозе. Пахали на волах, ночью оставались в поле, представь себе, лет двенадцать-одиннадцать, это на окраине села оставаться, а тогда ещё были волки и шакалы, но не боялись. С рассвета начинали пахать, и продолжали пахать даже при луне, успеть помочь фронту.

Как нам и сказали, к назначенному времени мы пришли пешком к военкомату, потом нас, 20 человек, посадили в телячьи вагоны, холодина, декабрь. В вагонах стояли печки-буржуйки, мы по очереди дежурили, топили печку, в вагонах с нами ехали старшие-сопровождающие солдаты. Приехали мы в Пермь, нас накормили, помыли в бане, жили, по-моему, в клубе. Запомнилось, что в клубе стояла новогодняя ёлка. В Перми прожили примерно неделю. Потом нас распределили по командам, никто ничего не спрашивал у нас, просто зачитали списки команд. Потом снова, где-то 20 декабря, поехали в теплушках дальше. Нам ничего не говорили: куда едем, где служить будем, в какой части.

Я знаю, что когда началась операция «Багратион», немцы очень жестоко поплатились за те зверства, которые они делали в Белоруссии. Их настолько сильно били, что Беловежская пуща была покрыта теми солдатами и офицерами, которые пытались уйти на Запад. Те немцы, которые проходили через территорию партизанского отряда, их, вполне естественно, блокировали, забирали у них документы, делали все необходимое для того, чтобы определиться, что и как, а потом посылали одного из партизан следом, который их расстреливал вдалеке от партизанского отряда, скажем, в 400 или 500 метрах.

Но как нас кормили… В столовой или только крапивный суп или хлеб с солью и холодной водой. Полопал и все… И никто не роптал – нужно помогать Родине… А убежишь – пять лет… Все знали об этом, но некоторые все равно сбегали в деревню. Это те, у кого дома в хозяйстве корова была, а значит есть и молоко и сметана, а не только хлеб. Помню, так у нас сбежал Петька Макушов из Петропавловки. Но куда тут убежишь? Вот вечером он сбежал, а уже на другой день нас собрали в красном уголке и устроили показательный суд. Пять лет без разговоров и на угольную шахту, а там уже не убежишь… Конечно, жалко их было, но других ведь пугать тоже надо, чтобы все от такой жизни не разбежались…

Я сам был свидетелем того, как фашисты нашими пленными краснофлотцами расчищали минные поля. Вывели пленных в поле, выстроили в шеренгу и заставили идти вперед. Сзади стояли автоматчики с собаками. Кто-то наступил на мину и стоящие с ним рядом  четыре человека в ту же минуту разлетелись в стороны.

И только ей этот кусочек взвесили, как через плечо к ней высунулась чья-то рука, цапнула этот хлеб и затолкала себе в рот. Я повернулась и увидела: стоит молодой человек. Глаза у него были сумасшедшие. Он старался, как мог, этот хлеб проглотить. Его глаза на всю жизнь мне запомнились. Он уже не понимал, что он делает. От голода он потерял всякий облик человеческий. Он мог, мне кажется, сделать в магазине что угодно, мог тут же эту пожилую женщину, если бы она возражала против хлеба, задушить. И она только заплакала и ушла из магазина.

Потом в Ленинграде началась самая страшная зима сорок первого года, сгорели знаменитые продовольственные Бадаевские склады. Хлеба, который нам давали, стало не хватать, поэтому  пошел и купил на базаре жмых, мы из него пекли хлеб.  В ту страшную пору мне особенно запомнилось, что многие люди умирали мгновенно, и трупов я увидел очень много. Если с осени еще у некоторых людей на эвакопункте случалось веселое настроение, люди старались не падать духом, иногда даже раздавался смех, то зимой в эвакопункте наступила гробовая тишина.

Местное население очень голодало, многие, конечно, погибали. Всю зиму и лето немцы жили в наших домах. Мальчишки воровали у них хлеб. Помню, застрелили женщину с семнадцатилетним сыном, которые хотели что-то унести с продовольственного склада.  Этот склад был очень большой. Лежавшие там продукты были накрыты брезентом. Они, наверно, не заметили, что там ходит часовой.

А у нас все время было еще такое. Вот открывается дверь, и входят солдаты с черепами. Это так выглядели литовцы и финны, вот это уже были звери, противные такие, настоящие звери. Они и в деревне, когда мы жили, всегда плохо к нам относились. Они по-злому к людям относились, не так, как немцы. Они подходили, отсчитывали несколько человек и командовали: «Выходи!» Ну говорили обычно: ты, ты и эта. И их выводили и отправляли на смерть. Но стрельбы мы не слышали. Мы знали, что их в печку отправляли.

Как они уезжали, мы бегали смотреть: дышит ли кто-нибудь. А потом, если такого находили, к одной женщине бегали и рассказывали. И ведь кого-то выхаживали! Потом кто-то матери сказал, что я хожу на расстрелы смотреть, и она мне запретила.

И очень хорошо помню 44-й год, как немцы отступали через наше село. Если в 41-м в них прямо чувствовался победный кураж, то на обратном пути их уже было не узнать: такие оборванные, несчастные, завшивленные и неагрессивные, что даже становилось их жаль… Помню, это было как раз перед пасхой, мама напекла для нас куличей, и попрятала их под кровати и шкафы. И немцы, когда заходили в дом, то, конечно, чувствовали запахи, а найти их не могли. В этом плане немцы оказались на удивление бесхитростными. Вот румыны совсем другое дело, те нашли бы и под землей…

Мужчин в селе не было совсем, только мальчики и подростки, и их отправляли туда ближе к станции на разведку, чтобы хотя бы заранее узнать о приближении карателей. И вот однажды выхожу рано утром из дома, открываю дверь на огород и вижу, что со станции в сторону запада вдоль железной дороги идет цепочка людей. Все как-то беспорядочно укутанные, обмотанные кто во что горазд, тут наш самолет летит, по ним стреляет, а они бегут вприпрыжку… Сразу кинулась в дом: «Посмотрите, как немцы уходят!»

Вы представляете себе, что такое колесная пара? И вот эти колеса, тендер нужно было приподнять на домкратах вручную… Сейчас в депо автосцепку меняют краном, а мы эти 380 килограммов вдвоем таскали и вручную меняли… А нам ведь всего по семнадцать лет было… И вот мы ее выкатим, приподнимем, обложим дровами, на костре греем, потом снимаем, промеряем бандаж, опять вставляем, и вот так вот работали…