Булгаков Дмитрий Яковлевич

Как складывалось мое мировоззрение по отношению ко всему происходящему в то время, оно было сугубо таким военно-патриотическим. Потому что у меня братья были офицеры, один двоюродный брат был армейским офицером. А мой родной брат, он был флотским офицером. Что потом мою судьбу определило, мне захотелось его заменить. И поэтому моя детская психология была направлена на то, чтобы быть там, таким. А дядя мой вел допризывную подготовку. Помните, "Свадьбу в Малиновке". Начальник гарнизона. Он вел начальную подготовку призывников. Поэтому у него была винтовка с просверленным стволом, и была литература по начальной военной подготовке. А у меня память хорошая была и любознательность. И поэтому я все знал, все прочитал. Устройство винтовки, пистолета, орудия. Конечно, настроенность была такая. А тут запахло войной. И мне и еще моим сверстникам стало обидно, что мы опять не попадем. Я был с 1927 года. А так в воздухе пахло грозой. У меня брат приехал в отпуск. И у него что-то было завернуто в газете. Я его прочитал и помню его до сих пор. Кончалось оно так: "Наш мудрый вождь товарищ Сталин и наш любимый боевой нарком армию бесстрашных воспитали для победы над любым врагом!" Поэтому у нас было такое мировоззрение такое, что мы морду всем начистим. Вдруг что-то кто. Поэтому не может быть по-другому. И вот с таким настроением. Тут начался освободительный поход в Белоруссию. Потом Финская. Финская война была не очень удобоваримая для нас. Но в печати подавалось нормально. Герои. Мы это воспринимали, как победу. И вот началась Великая Отечественная. Дождь. Везде где читаю, была хорошая погода. Воскресенье. Тепло, радостно. Выпускники проводят бал. А у нас дождь. Курская область. Село Скородное, Большесолдатского района. Трагически сложилась судьба этого села. Такой проливной дождь в тот день, когда началась война, грязь. Бежит мой единомышленник Сережка. Мы с ним очень переживали, что не удастся попасть на войну. Но удалось. Он полковник в отставке, повоевал, умер в этом году. Бежит: "Война!" И мы по дождю по грязи пошли в клуб. А там собирается народ, митинг. Никого из приезжих из района не было, только местный актив - счетовод, бухгалтер выступают: "Мы их разобьем!". То-се, а как немцы пришли, они для них яйца собирали... Конечно, когда Молотов говорил, победа будет за нами! Мы с таким настроением, жаль, что мы не попадем. Все быстро разобьют, а нам опять ничего не достанется от этой войны. Но она все приближается и приближается. Однажды у меня испортилось настроение. Шел я из Скородного в Большесолдатское райцентр, летят наших двенадцать СБ, скоростные бомбардировщики, летят на запад, в хорошем строю. И вдруг навстречу им один "мессер", один всего на всего. Он прямо идет на них, в лоб. Как они все затрепетали, как начали поворачивать врассыпную и уходить. На моих глазах он никого не сбил, но он их разогнал. Я заплакал от обиды, оттого, что я увидел, так мне было больно. Как же так 12 наших, а один немец. Они сразу испугались. Он их погнал, и они из моей видимости скрылись. Вот первая встреча с войной. А какие же мы песни будем после войны петь? Перед ней-то мы пели "Если завтра война, если враг нападет: полетит самолет:" И вдруг двенадцать наших убежали от одного немца. Все остальное, то, что стало проходить, вызывало горечь досады. Отец мой трижды Георгиевским кавалером был. Дядя тот все хмыкал, недоволен был нашими полководцами, но говорил: "Ничего, все равно морду им начистим. Никто нас еще не побеждал, и это временное явление". Вот с таким настроением мы попали под оккупацию. Безвластие началось с конца сентября. Весь юго-западный фронт был замкнут, и никого отступления не было, некому было отступать. Отступала только милиция. Сначала погнали Черниговцев. Эвауированные через нас шли. А армия не отходила. Потом погнали скот. В сентябре месяце сюда пригонят, а там отрезано и бросают. Хорошо, что поля были не убраны, сахарная свекла не выкопана. И напала на коров болезнь, ящур. Коровы начали дохнуть. Что они интересно, они все лежали головой к дому, откуда пришли. Народ запасался мясом. Безвластье продолжалось почти весь октябрь. Никого не было, ни немцев, ни наших. А я с лета 1940 по 1941 год работал в Торфартели. Основное топливо было торф. Сахарный завод работал на торфе. У него была своя артель. И еще была артель для районных городских учреждений. Уголь нам не завозили. На лугу были запасы торфа. Чуть ли не на два метра глубиной. Первая торфартель - заводская, а вторая - районная. Там все лето много народу работало. А мы, пацаны, как помогали. Его надо сушить, поэтому укладывают фонари, одни его режут, выбрасывают наверх, другие на тачках его отвозят, а третьи укладывают "фонари". Десять слоев, они должны быть все одинаковые. Одинаковое количество. Высотой метр. А потом ворочать надо было. Нижний ряд наверх, менять местами ряды. И потом его складывали в штабеля. В гурты такие. Были мастера по укладке. Мы свозили, сносили, они укладывали. А потом начинали их раздавать. И вот я поехал получать деньги. Сидел один человек, уже никакой власти не было. Сказали, что мне сколько-то рублей причитается 50-70 рублей. Я поехал, лошади же бродили. Взял лошадь, сел верхом, поехал. Приезжаю, там сидит пожилой человек и партизан. У него винтовка за плечами, сумка с сухарями. Они, бедные, попали в сложную ситуацию. В нашем районе не получилось партизанство. Комиссаром партизанского отряда стал первый секретарь райкома партии Григорьев. А председатель райисполкома, Новиков, командиром партизанского отряда. Сделали в лесах базы. Когда немцы пришли, все стало им известно. Кто-то сдал. Поэтому было объявлено, чтобы всем записанным в партизаны, явиться в комендатуру такого-то числа. Ну, и пошли ребята. Их немцы постреляли и сожгли, а те, кто не пошел, бежали в соседние районы. Невозможно там было. Все партизанские действия сосредоточились в Михайловском районе, ныне Железногорский и дальше в Брянских лесах и за Рыльском. Григорьев перебрался через линию фронта. Еще Старый Оскол не был занят немцами. Он перебрался через линию фронта в Старый Оскол, не могу больше, направьте меня в армию, на фронт. Павел Иванович говорит: "Тебя партия куда поставила? Организовать сопротивление народа на территории Большесолдатского района. Организуй, если нет, то я тебя сейчас же расстреляю. Тебя партия поставила на этот участок. Возвращайся". Он снова перебрался через линию фронта. Я почему это вам рассказываю? Он пришел в село Нижнее Гридино к подруге моей матери. Они ему доводились дальними родственниками, но хорошими знакомыми. Уже стемнело, он пришел к своим хорошим знакомым: "Как же так! Тут же немцы и полицаи". - "Не волнуйтесь, я немножко отдохну, а ночью уйду на Борщень". Старуха собрала ужинать. Он рассказал, как было дело. Легли спать. Старуха потом моей матери рассказывала. Зачесалось тело, как будто блохи кусают, сменила рубаху. Одела чистую, еще не сплю, стук в дверь: "Открывай, здесь Григорьев!" Там и немцы, и полицаи. Григорьев говорит: "Подожди, не открывай". Он схватил топор и стал за дверью: "Открывай". Открыли. Он первому обухом по голове. Остальные ворвались. Схватили его, скрутили и выбросили все тряпки из сундука, посадили его в сундук, крышку закрыли и выволокли, поставили сундук на сани. Деда выволокли, застрелили во дворе. Хату подожгли. На старуху никто не обратил внимания, она спряталась у соседей. Его привезли в Большесолдатское. Стали там допрашивать. Это мне уже жители рассказывали. Где было здание райисполкома, там была комендатура. В комендатуре следователь стал его допрашивать. И все-таки он сумел его за голову, свалить, начал его душить. Остальные подбежали, ударили его по голове, связали и повели его расстреливать. И вот по этой самой улице ведут его. Фотограф, Кольцов: "Григорьев, ну как партию примешь или нет?!" Григорьев кинулся бежать. Ему кричат: "Стой, стой!" Начали стрелять. Он упал. Его притащили, прислонили к стенке кинотеатра, палками подперли, чтобы он стоял, и начали в него стрелять. Вот чем закончилась эпопея партизанского движения у нас в районе. Остальные ребята: председатель сельсовета Юрченко, Гончаров, председатель Торфартели, Переверзев, директор школы, эти пришли по приказанию немцев. Кто живой из них остался? Никто. Их приказано было отправить на маслозавод, потому что там был подвал. Несколько выстрелов по ним сделали, а потом поджигать снопы соломы и кидали туда, в подвал. Они там обгорели, задохнулись. Они кричали: Таким образом закончилась судьба партизан, которые пришли. Кто бежал у тех судьба по-разному сложилась.