Куц Владимир Терентьевич

Родился в 1927 г. на Полтавщине. Отец был высококвалифицированным рабочим, строил железнодорожные мосты по всей стране от Днепропетровска до Красноярска. Там отца в 1937 г. и посадили, дав 8 лет за антисоветскую агитацию. Семья вернулась в большое, на 10 тыс. домов, село Веприк, на Украине, где встретила войну. В пионеры Володю не принимали - был сыном врага народа, но с самого 22-го июня он с такими же пацанами всё ждал, когда наши возьмут Берлин. А дождался в сентябре 41-го немцев. Передовые части простояли в селе сутки и ушли дальше на Восток. Власти не осталось. Как дальше жить? Избрали старосту...

- Семья жила бедно, мать работала прачкой в больнице. Спасал только самогон. Я притаскивал с поля мерзлую сахарную свёклу, мать гнала первач. Что такое самогон во время войны? Это самая главная валюта. Правда, через тот самогон я в Германию попал. Весной 42-го пошёл в лес по дрова, нашёл советские листовки на немецком языке - их наши с самолёта сбросили. Собрал - это ж бумага, тоже ценная вещь во время войны. Положил сушить в хате на бабушкин сундук. А тут полицаи за самогоном пришли...

Чтобы не поставили к стенке как партизана, согласился «добровольно» поехать на работу в Германию - остарбайтером - «восточным рабочим», как это называлось по-немецки. Но тамошний хлеб оказался горьковат. Пока добрые люди не помогли устроиться к немецкому «гроссбауэру» - кулаку по-нашему, я заработал две грыжи на разгрузке железнодорожных вагонов под Галле, гастрит и эмфизему лёгких на рытье траншей в Гамбурге.

Попал я в землю Баден-Вюртемберг на границе с Францией. Хозяин мой Антон Старц был хорошим мужиком, если б не он, точно помер бы. Звал меня Вольдемаром. Работал я на него в поле и в саду, иногда остарбайтеров гоняли на лесозаготовки. Когда американцы бомбили Штутгарт, мы разбирали завалы на банхофе - железнодорожном вокзале. Охрана ругалась на меня: «руссиш швайн» и «кляйне Сталин». Потом я узнал, что в ту ночь город бомбила тысяча тяжёлых бомбардировщиков. Земля ходила волнами. Германию разбомбили так, что, казалось, тысячу лет восстанавливать придётся. Но немцы справились гораздо раньше.

Когда хозяин с семьёй ходили в церковь, я слушал по его радиоприёмнику Москву. Вообще, все иностранцы, угнанные в Германию, на удивление хорошо разбирались в обстановке на фронтах. Зимой 1943-го работали на лесоповале с французскими пленными. Узнав о капитуляции армии Паулюса, они качали меня, русского мальчишку, как будто это я взял Сталинград.

В марте 1945-го боевые действия снова докатились до меня. Рядом с деревней, где я работал на Старца, немцы стали готовиться к обороне, делать засады. Одну - в том месте, где дорога (а это уже предгорья Альп) делала петлю. Солдаты вкапывали в землю танки, маскировали пушки, чтобы поймать наступающих, а это были американцы, в огневой мешок. Свернуть некуда, с одной стороны лес, с другой овраг.

Я понял, что американцев надо предупредить. Подбежал к первому джипу, кричу по-немецки (я его еще в школе учил, а когда на «гроссбауэра» работал, все слова вспомнил) - никто меня не понимает. Но, видно, сообразили, что пацан хочет сказать что-то важное. Через некоторое время появился американец, говоривший по-немецки. Звали его Юджином, он до войны в Бонне учился. Я ему говорю, что дальше ехать нельзя - засада. Он достает карту, просит показать. А потом всё было как в детских книжках: «Хочешь с нами воевать»? Какой пацан в 17 лет не мечтает об этом? Разумеется, я согласился.

У Юджина убили стрелка, ранили водителя, и он остался на своём джипе один. Пополнения не предвиделось - дивизия (потом я узнал, 4-я пехотная) была в наступлении.

Американцы звали меня Вилли. Честно говоря, порядки в американской армии меня удивили. Там всё было на удивление просто. Юджин, например, легализовал моё пребывание в армии Соединённых Штатов следующим образом: привёл меня к своему непосредственному начальнику, капралу, и сказал ему: «Хай, Билл, этот парень будет ездить со мной». На второй день пришел капеллан поинтересоваться, какой я веры. Чтобы, типа, знать, по какому канону отпевать, если убьют. Я ответил, что христианин. Вот и все формальности. Так я стал стрелком из тяжёлого (калибр 12,7 мм, по-американски - полдюйма) пулемёта «Браунинг», установленного на металлическом шкворне в кузове джипа «Виллис». Еще было 3 автомата Томпсона и пулемёт винтовочного калибра.

Отряд состоял примерно из 10 бронетранспортёров и джипов. Наш экипаж всегда ехал впереди, остальные за нами в колонне. Наш «Виллис» прикрывал броневик капрала Риски. Наша задача была всё время идти впритык за отступающими немцами и информировать командование о том, где нынче находится передний край.

В бой я попал уже на второй день. Мы напоролись на немецкий арьергард - полевую жандармерию. Выскакиваем из-за поворота и видим: немцы мост минирую через какую-то речушку, уже бикфордов шнур подожгли. Юджин кричит: «Вилли, стреляй»! Я дергаю затвор, жму на гашетку (она у «Браунинга» была как у нашего Максима) - не стреляет. Затвор я не дотянул. Немцы нас заметили - и на мотоцикл. Пока его седлали, я с пулеметом справился и - очередь. У того, кто сзади сидел, оторвалась рука и полетела вместе с рукавом шинели. Мотоцикл - вверх тормашками. Юджин побежал шнур гасить, а я к раненому. Он умирал. Руку вместе с лопаткой оторвало, лёгкие видно. Они дышали. Правда, недолго.

Пистолет «Вальтер» я потом отобрал у того, который жив остался. С тех пор я стал взводить затвор пулемёта заранее, а под гашетку клал стреляную гильзу, которую перед стрельбой вынимал.

Мне выдали чудесные шерстяные брюки защитного цвета, рубашку с двумя карманами, суконный жакет, куртку Юджин отдал свою. Билл, особенно когда нас осчастливливал своим присутствием лейтенант, заставлял надевать каску. Я её не любил носить, она была для меня тяжеловата, но в американской армией с этим было строго. С едой проблем не было. У нас в джипе всегда был полный ящик консервов. Однажды Юджин пошел в немецкой деревне разжиться кастрюлей, чтобы их разогреть, а я нашел в ящике пакетик с какими-то разноцветными штуковинами наподобие фасоли. Попробовал - сладкие. Так и смолотил всю упаковку. Вернулся Юджин и спросил, куда я дел содержимое пакетика... «То есть как съел»? Хотел в госпиталь меня везти, потому как съел я жевательную резинку, которой в СССР тогда не знали. Потом смеялся весь отряд. Последствий для моего желудка никаких не было. Так что питались американцы хорошо. А вот пить почти совсем не пили. Единственный раз я в армии США столкнулся со спиртным 12 апреля, когда Рузвельт умер. Ну, помянули по маленькой. Виски, надо сказать, мне страшнее не понравился. Наш самогон лучше.