Сушкова (Медведева) Людмила Ивановна

Родилась я 20-го декабря 1928 года в Киргизии. Вообще-то наша семья жила в Оренбурге, но в 20-х годах родителей, как и очень многих других людей направили поднимать среднеазиатские республики. Там они постоянно переезжали с места на место, поэтому мы, три младшие сестры из четырех, родились в разных местах Средней Азии. Например, я родилась в Джалал-Абаде, куда папа привез рожать маму из какого-то местечка. И потом мне рассказывали, что обратно из роддома нас с мамой папа вез на двухколесной арбе.

Если можно, расскажите, пожалуйста, немного о довоенной жизни вашей семьи.

Папа родился в селе где-то недалеко от Казани. Но их семья жила настолько бедно, что когда ему исполнилось двенадцать лет, мама вынуждена была отдать его, как тогда говорили «в мальчики» к одному трактирщику. Жилось ему там несладко, спал где-то в сарае, был мальчиком на побегушках, но когда подрос, смог хорошо проявить себя и его повысили в официанты. Но насколько я понимаю, такая жизнь ему настолько обрыдла, что когда началась 1-я Мировая война, папа добровольцем записался в армию и ушел защищать Отечество. А по возвращении с фронта он оказался в Оренбурге, где познакомился с мамой и женился на ней.

В Средней Азии мы прожили довольно долго, и можно сказать, что вполне обосновались там, потому что в последнем местечке, где мы жили перед возвращением, имели аж две комнаты. По тем временам это считалось хорошими условиями. Но папа очень тосковал по России, по русской природе, поэтому в нем всегда жила идея вернуться на Родину. А в этом последнем местечке, где мы жили, родители очень подружились с молодой парой учителей, мужем и женой, которых туда прислали на работу. Всячески им помогали, поддерживали, поэтому, когда эти ребята отработали положенный срок и уехали обратно, то в свою очередь решили помочь родителям перебраться в Россию. Этого молодого парня назначили директором школы в Скопине, и он позвал родителей к себе и помог обустроиться на новом месте. Вот так мы перед войной оказались в этом небольшом рязанском городке.

Как вашей семье жилось, например, в материальном плане?

Что и говорить, тяжело жили, все-таки в семье четверо детей, своего дома нет, поэтому жилье все время приходилось снимать. К тому же папа у нас был на редкость добрый человек, который мог свою последнюю рубашку отдать. Работал он бухгалтером, но был мастером на все руки: и столяр, и плотник, помню, вечно, что-то строгает. Люди это знали и приходили к маме: «Степановна, попроси Ивана сделать для Нюрки кроватку, она же должна на днях родить». Отец ходил в лес, сам выбирал материал, потом стеклом полировал заготовки и делал настоящее чудо, которым все любовались. И все это совершенно безвозмедно, может быть, даже в ущерб семье, потому что, наверное, мог бы брать хоть минимальную плату, ведь жили мы совсем небогато. Но вот такой он был добрый и не совсем практичный человек

Как вы узнали о начале войны?

Я узнала на улице, когда вела младшую сестренку Олю из садика. Мама же там устроилась работать на фабрику, на которой шили маскировочные халаты для армии, и работала в разные смены. И вот мы идем по улице, и вдруг я вижу, что люди словно в трауре и все только об этом и говорят: «Война! Война!» Прихожу домой: «Мама, там тети говорят, что война началась…»

Сразу началась мобилизация, но папу не призвали, потому что в 1-ю мировую он то ли очень сильно обморозился, то ли надышался, ядовитых газов, но с тех самых пор у него бронхов не было, одни корешки. Правда, его долго, в течение месяца проверяли в разных комиссиях, но в итоге не взяли даже в трудармию.

Но вскоре по какой-то причине мы из Скопина переехали в село Мшанка, что у железнодорожной станции Павелец-2. До сих пор помню, как нас в санях везли туда: возчик, отец, мать и мы, укутанные в одеяла. Ночью проснулась: звезды, лошадка фыркает от мороза и опять заснула…

Остановились там в доме бывшего секретаря сельсовета, а у них и самих семья большая, а тут еще и нас пятеро. И отец говорит: «Раз хозяин на фронте, значит, я должен содержать всех!» Представьте себе: девять детей, их мама, наша и сам больной отец… Но папа недаром работал бухгалтером, он все так скурпулезно рассчитывал, буквально по граммам, что мы из этого расчета и жили, не имея фактически ничего…

Но немцы все подходили и подходили к Москве, и однажды ночью я проснулась и услышала такой разговор. Ведь все то время, что мы там прожили, папа помогал проводить эвакуацию колхозного имущества, и вот они сидели за столом: председатель колхоза, председатель сельсовета, папа и решали, что делать дальше. Уговаривали его: «Иван, поехали с нами!» А мама плачет: «Куда я одна останусь с детьми?» Он, конечно, решил остаться с нами, и тогда на прощание они нам оставили кадушку пшеницы и кадушку ржи… Но все это богатство, конечно, делили на всех, а не только на нас.

И вот, помню, как мы впервые увидели немцев. Играем на нашей улице, которая вела прямо на станцию. Ее, кстати, перед самым отступлением наши взорвали, а все паровозы эвакуировали. Только два паровоза не успели эвакуировать, и как люди рассказывали, немцы машинистов сразу убили, но правда это или нет, не знаю.

В общем, мы все играем, маленькая сестренка на саночках, тут бегут мальчишки и кричат: «Немцы! Немцы!» Мы сразу побросали у кого санки, у кого что, рты разинули, и я вижу, идет немецкий офицер. В фуражке с высокой тульей, хромовые сапожки и ест белый пряник. А мы ведь уже голодали… На него смотрим во все глаза, а он нас словно и не заметил, прошел мимо. За ним метрах в двадцати идут два солдата. А уже зима ведь, причем, суровая, а они в пилотках, как-то нелепо подвязали носовые платки… Но основные силы остановились на станции, там же большое село. Причем сделали как. Вдоль дороги стояли глинобитные или деревянные кладовые, в которых семьи хранили свои запасы, так немцы загнали свои танки прямо под эти мазанки.

И вот первая ночь. На улице темно-темно и вдруг стук автоматом в дверь. Вышла им открывать или тетя Маша, хозяйка, или мама, уже не помню. Там трое немцев: двое с плетеными корзинами в руках и один, видимо на всякий случай, с автоматом наизготовку. А в сенях стояли куриные насесты, немцы, видимо это уже знали, потому что прямо в темноте начали шуровать кур. Ловко хватали их, тут же отрывали им головы и кидали в корзины. Куры, конечно, заметались, шум, гам… В общем, в первую же ночь из двадцати кур немцы поворовали всех, чудом уцелели только две курицы.

А у нас же как получилось. Дров нет, готовить и даже топить было нечем, поэтому незадолго до этого отец сделал санки, чтобы возить с полей солому. Взял с собой старшего сына хозяйки, которому было около шестнадцати лет, и пошли. Солому то они привезли, но после этого отец слег с тяжелейшим крупозным воспалением легких… И вот представьте себе нашу ситуацию, папу лечить надо, а нечем…

На станции жил врач, так мама отсыпала из этих двух кадушек зерна, и огородами-огородами по снегу шла к нему на станцию, и в обмен на зерно он ей давал несколько таблеток сульфадимезина… Можете себе это представить?! Но отца ведь нужно было как-то поддерживать, так ему по маленькому кусочку варили курочку, хотя нам, детям, совсем ничего не давали. Еще мама давала ему четвертинку молока, но, как и где она его доставала, даже не представляю, потому что советских денег люди уже не хотели брать. Наверное, с нас что-то снимала и меняла. А отец лежал в бреду и как он выжил, я сейчас просто не понимаю…

Родители – Иван Михайлович и Анна Степановна