Переход к военной жизни мне дался с трудом. Тогда во флот брали на 5 лет, и мы попали вместе со старыми матросами, которые должны были демобилизоваться в 1941 году, а тут война началась. Они уже по 8 лет служили, а тут мы…Они и стали нас воспитывать, мы тогда салагами считались, 18-19 лет – что это… Но дедовщины никакой не было. Тогда, даже на корабле, это быстро все пресекалось. Моментально. Просто в кубрике поговорят, и все. Там один моряк, он был боцмана, он мне сразу сказал: «Володя, здесь разные люди, одни – бывшие блатные, другие – такие, и есть маменькины сыночки и если ты, Володя, сразу свое место не займешь, не сможешь защищать и давать ответ, тебе будет плохо жить, над тобой будут издеваться».

Нас распределили по разным участкам острова: кого в Кремль, кого ещё куда, а нас, радистов, отправили в Савватьево, монастырский скит в 14 километрах от Кремля. Учиться нам предстояло в здании бывшей тюрьмы. Около Красного озера мы разместились в землянках, сооружённых прошлыми выпускниками, юнгами первого набора. Но наш курс оказался значительно больше, поэтому нам пришлось сооружать дополнительные строения. Всё делали вручную, из камней и сосны. Корчевали пни, копали землю, валили лес, перетаскивали огромные валуны. В землянках было очень холодно, после купания полотенце примерзало к волосам, но каждое утро мы выходили на физзарядку, и я не помню, чтобы кто-то из ребят болел.

Мы барражируем с обоих бортов. Один самолёт с левого, другой с правого. Отходим, кружимся, маневрируем. Отойдём километров на 5-6 и обратно вернёмся. Вперёд вырвемся тоже на 5-6 километров, обратно вернёмся. Ищем подводную лодку. Задача стрелков следить за поверхностью воды. На глубине 3-4-х метров лодку хорошо видно. Конечно, надо было следить и за воздухом, но при мне встреч с вражеской авиацией не было. Это обуславливалось ещё и тем, что сверху, на высоте 5-6 тысяч метров над нами патрулировали истребители.

В городе оставалось много мирного населения. Так же, как в Ленинграде люди голодали и умирали. Но многие выжили благодаря колюшке. Это маленькая рыбка величиной с мизинец с двумя колючками, торчащими у боковых плавников. В городе создавались специальные бригады, ловившие эту рыбу. Из неё делали рыбий жир, благодаря которому люди и выживали. Ловили только эту рыбку потом, что за крупной надо было выходить дальше в залив, а финны с северного берега или немцы с южного сразу начинали обстрел. Сейчас в Кронштадте есть что-то вроде памятника этой колюшке.

Наши выходы в море были или учебные, или боевые, непосредственно на боевую позицию, где лодка выходила в определенный квадрат и курсировала по нему по 2-3 недели. Здесь нас выматывали постоянными погружениями, когда, задраив все переборки, мы без кислородных аппаратов "тренировались на выживаемость". Погружались на глубину 120 метров, это почти максимальный предел, и в эти моменты корпус лодки начинал трещать, через швы в отсеках проступала вода, на первых порах становилось не по себе.

Тогда, в августе 1942 года, я выходил как бы на подводную охоту, за "языком" где-то под Ленинградом отправили меня тогда. И вдруг я заметил из воды, что на пирсе дремлют два немца, около которых лежат их автоматы. Хороший момент подвернулся (в то время с "языками" у нас были большие трудности)! Но для разведчика всегда нужна осторожность! Почти сорок минут я находился под водой и вел за ними наблюдение, смотрел, как они спят. И только потом, когда убедился, что они спят, всплыл на поверхность и накинул этим двум на шеи петли из шпагатиков и поволок за собой.

В Норвегии были наши разведчики. Докладывают в штаб флота, что идет караван. Англичане были дальше, но они тоже могли передавать, что готовится караван кораблей в Петсамо. И вот идет караван. Тут несколько бригад, отрядов: 4 отряда, и в каждом отряде по 3 дивизиона катеров, то есть по 9 катеров вышли. Один катер прошел, поставил завесу, два прошли. В Рыбачьем тоже была база, и там у нас были и торпеды, и крупнокалиберная батарея, и зенитные пушки.

После обучения меня направили служить в Карелию. Попал я сразу на легкий крейсер «Киров», но буквально через пару дней направили на подводную лодку, «Щ», мы ее еще «щукой» называли, это было в начале 1945 года. Был я там радистом, прослужил до конца войны, как она окончилась, еще служил срочную службу, мы на этой лодке торпедировали суда в Гамбурге. В порту стояли немецкие корабли, мы ночью подошли, торпеды отправили, а сами опять под воду спустились и домой. Когда мы ходили на задания, заранее о них ничего не знали, все было тайной, командование информировано, естественно, я же за аппаратом сидел и передавал то, что говорили. Причем все зашифровано, одни цифры, кода я не знал, соответственно, не догадывался о содержании сообщений.

К 1942-у году, кроме авиации немцы подтянули артиллерию самого большого калибра и начали периодический обстрел «Марата». Причём было так: Наши артиллеристы уже знали все точки на «Ломоносовском» фронте, и немцы, конечно же, знали расположение кораблей. Пристрелялись они к «Марату» очень здорово. Особенно мы опасались ясных дней. Вроде так всё тихо, хорошо, и вдруг бабах, бабах, бабах! Прямо без пристрелки. И обязательно на корабль попадёт один-два снаряда. Было очень много попаданий и потерь было много. Начнётся обстрел, бабах и рядом человека убило... А я вот прошел. У меня был принцип: пускай оторвут голову, но ни в коем случае не руки и не ноги. Под влиянием этого я голову не прятал, а ноги прятал.

Запомнился случай во время освобождения Белоруссии, 22 марта 1944 года ударил сильный мороз и Днепр встал. Флотилия не успевала за нами. Кончилось продовольствие, не было хлеба. Но местное население нам помогало. Но когда подошел флот, население получило сполна белым хлебом. Тогда американцы поставляли белую муку. В Польше был ранен мой напарник, и пришлось 4 дня не спать, сменить меня было некому. Когда засыпал, солдат лил мне за шиворот воду, чтоб я проснулся.

Немцы активно грузы бомбили, ставили мины - в начале войны они нахальными были - прямо над водой летели, ничего не боялись. Мины магнитные были, ложились на дно, мы конечно с этим боролись - была специальная команда - размагничивали корабли, но насколько этого размагничивания хватит никто не знал - поэтому подрывались, конечно. После подрывов нефть разливалась, Волга горела - бороться с этим было нечем, поэтому просто ждали пока прогорит.

Стали ждать баржу. Барж тогда мало было. Потом нас погрузили в трюм и закрыли. Слышим, как над нами стреляют, и бомбы падают. Пока мы плыли матросы на гитаре играли, им хоть бы что. Все это ночью... Притащили, и как только мы с трапа спустились, тут же сразу детей стали сажать на баржу - эвакуировать оттуда. Мы помогать стали. Детей сопровождали женщины, человек десять, наверное. Оказалось, это эвакуировали воспитанников детских садов. Когда баржа ушла, оказалось в лесу еще дети остались...

Технику я освоил быстро, потом пришлось много работать в январе-феврале 1943 г., когда немец хотел уничтожить балтийский флот прямо у пирса, разбомбить его. Тогда перед нами основная задача ставилась такая: освещать воздушное пространство для работы зенитной артиллерии. Я должен был ночью по работе мотора отличить немецкий самолет от нашего. Юнкерс, Хенкель, Хеншель по звуку хорошо различаешь, у них двигатели "бум-бум-бум", а наши спокойно шли. А днем по силуэтам различаешь.

Наш корабль за время войны потопил три подводных лодки, тридцать пять сбил самолетов. Один раз налетели, в одиночном плавании, был, причем он, плавание может быть одиночным, может несколько кораблей сразу идет. Один корабль. Налетело пятнадцать самолетов. Только благодаря маневрированию, благодаря тому, что даже главный калибр был поднят против самолетов. Стреляли из главного калибра. Командиром этого первого орудия, который сбил, сразу одним выстрелом, три самолета.

Как только мы начали грести в сторону летчика - немцы с Ристиниеми начинают по нам палить из 100 миллиметровой пушки. Поворачиваем к берегу - стрельба прекращается. Правда, стреляют они лениво и снаряды ложатся вразброс, не кучно, да и расстояние около 52 кабельтовых. Пристреляться по маленькой шлюпке-тузику не так просто.

Долгожителей на Невском пятачке не было. В течение трех месяцев нахождения на плацдарме всех убивало или ранило. Я не стал исключением. В декабре, во время попытки расширить плацдарм, прикрывая наш фланг при вынужденном отходе огнем из пулемета, я был ранен осколками мины. Всего изрешетило.

Один матрос выскочил, у него орден Красной Звезды. Молодой, лет 35, хотел с катера спрыгнуть, побежал. Я кричу: "Иван, ты куда?" Он обернулся: "Игорь, убьют!" Я, как взорвался, понес на него матом. И он послушал меня, мальчишку. Ему до самой смерти наверное стыдно было, - потому что потом, после войны, я писал ему и он знал мой адрес. Но он так и не откликнулся, - и я не стал его смущать, и об этом случае никому не рассказывал

Я помню, как при нас расстреливали. Троих японских офицеров привели - где-то их взяли наши разведчики. Их посадили в баню, дня два повозили, а потом решили расстрелять. Мы сидим на палубе, обед, - а их выводят. Монитор приткнулся к берегу, их вывели на берег, из автоматов «вжиг», - и в воду спихнули. Ожесточаешься на войне до такой степени, что на глазах убивают людей, а мы сидим, хлебаем щи...

Пошло нас 400 человек а осталось - 98 в том числе тяжелораненых и искалеченных. После окончания войны мы кто остались в живых собрали деньги и на месте боев в память о погибших соорудили памятник - он называется "Якорь".

Мы были прижаты к земле теми двумя пулеметами стрелявшими непрерывно. Надо было что-то решать. Я вскочил и последними патронами ударил по камню за которым лежали пулеметчики. Мне было важно чтобы они спрятались перестали вести огонь. А один из лучших наших бойцов Семен Агафонов по моему приказу бросился к этому камню метрах в 20 от нас. Он успел прыгнуть на камень и оттуда - вниз на немцев.