Морской пехотинец

Война началась для меня так. Я служил на крейсере "Лютцов" старшиной средней машины, как и раньше. Крейсер должен был в августе месяце выйти на испытания. Команда была уже на сто процентов укомплектована, еще в январе 1941 года. Причем комплектация проходила быстро - за два-три дня укомплектовали команду в тысячу человек полностью. У меня на средней машине все до единого были со средним образованием. Большинство из техникумов. Не было ни одного без среднего. Такое было состояние. Я был на крейсере на хорошем счету, на доске почета была моя фотография. Съездил в отпуск в сороковом году в сентябре. Мы были в казарме, где Кировский подплав стоял на Кожевенной линии. Длинная казарма, и там команда крейсера занимала казармы. Нас было порядка тысячи человек. Служба шла уже как на корабле, потому что вот-вот должны были перейти на корабль.

Я как раз был дежурный по низам. Пошел отдыхать в час ночи. С двадцать первого на двадцать второе. Дррынь - звонок. От оперативного дежурного. Приготовить пятьдесят мест для экипажа эсминца "Гневный", их вам привезут. Я разбудил интендантов, доложил дежурному по кораблю, все приготовили. Пошел к проходной, и как раз подъехала машина. Выгружаются матросы - кто в бескозырке, кто без бескозырки, кто в кальсонах и в тельняшке, кто в накинутой шинели. На бескозырках "Гневный". Я попытался спросить, что там у них произошло - никто не отвечает. Измученные люди. Тут уже и врачи были разбужены, их провели, накормили, спать уложили. И только потом дежурный сказал, что эсминец "Гневный" утонул, а те, кого мы принимали - команда, которую подобрали. Ничего неясно, война началась или что. Я должен был смениться и уходить в увольнение. И вдруг на обед объявляют: сейчас выступит Молотов. Матросы уже сидят кушают. Молотов выступает и говорит: "война началась". Через полчаса митинг во дворе. Команду построили, по большому сбору. И выступают на митинге как всегда - были и болтуны, как и сейчас. Выступал один, говорил, мы этих немцев загоним черт знает куда, рабочие восстанут и свергнут капиталистов в Германии. Такие выступления были. "Запишите меня, я пойду добровольцем на фронт!" Егоров там был такой, болтун. Потом, уже когда мы были в бригаде морской пехоты, у пулемета уснул. Мальчишка такой. Я стою, не выступаю, и думаю: "не, это война не такая, как с финнами. Война будет тяжелейшая". Вот такие у меня были мысли.

А отец, когда я из отпуска уезжал, говорил мне: "Ну, Сергей, мы наверное не увидимся больше." Я ему: "что ты такое говоришь, папа?" - "Так война будет" Это дед старый знал, что война будет, в сороковом году.

Буквально на второй день, может, на третий день, снова большой сбор. Объявляют, что командование приняло решение крейсер законсервировать. Почему такое решение? Потому что немцы недопоставили ряд важных деталей. Например, стыки на трубопроводах гофрированные. А давление пара там было 52 кг. На наших заводах такие стыки изготовить в короткие сроки было невозможно. А пар не дать! Значит, корабль без хода. Это то, что я знаю по своей БЧ-5. Один насос для питания котлов не был поставлен - один насос был со старого крейсера, мы это обнаружили, и насос отослали обратно в Германию. Нового так и не поставили. Значит, они делали это умышленно.

Итак, приняли решение крейсер законсервировать. Главный калибр приготовить для ведения стрельбы, специалистов электромеханической части - на фронт. И тут же во дворе зачитывают:

"…Список батальона крейсера "Петропавловск". Командир батальона - капитан-лейтенант Сочейкин. Три шага из строя! Первая рота: командир роты старший инженер-лейтенант Шефер. Три шаги из строя! Первый взвод. Командир взвода лейтенант Ершов!…" Буквально так нам читали приказ, и так все выходили. "Первое отделение, помкомвзвода - старшина Прикот!" Щелк, щелк, щелк - вышел, встал. Моих матросов, подчиненных тоже зачитали. Двенадцать человек под моим началом. Все друг друга знали, поэтому и держались вместе.

Со следующего дня мы ходили на завод, консервировали крейсер, все маслом заливали, бирки прикрепляли. А вечером - с учебными винтовками к дворцу имени Кирова, к тому, куда на танцы ходили - на сухопутную подготовку. Это длилось до июля месяца, дней двадцать. И после этого выдали оружие. Оружие: из 12 человек отделения 2 ДП, остальные все кроме командира отделения СВТ, плюс гранаты. Вот и все стрелковое, что нам было выдано на отделение. У меня, как командира отделения ППД, как на финской.

Наш первый батальон уходил полностью в черном, в морской форме. Шли мы утром на Балтийский вокзал, правда, без песни. Народ говорил: "о, идут моряки!". На мне была прекрасная форма, в которой я собирался демобилизовываться. Потом в августе уже стало прохладно, матросы переоделись в сапоги. Откуда взяли? Да убитых было полно.

Ушли побатальонно, наш батальон первым ушел. До Балтийского вокзала пешком, оттуда на паровозе в Копорье, оттуда в Котлы, там стали выгружаться, и первая немецкая бомбежка. Убитых не было, даже и раненых не было. Мы по ним огонь открыли из ДП и Максимов, они штурмовать нас не смогли, только бомбы сбросили и улетели.

Нам сказали, что мы будем на второй линии обороны, за деревней Ивановское - это за Кингисеппом. Гранаты и патроны получили дополнительные. Перед закатом зашли на гороховое поле, и вдруг команда командира роты (все команды у нас в роте были голосом, это только потом появились свистки и прочее, а так - только голосом, по цепочке): "Танки в лесу!". Что за танки? Мы еще идем не развернувшись, гуськом. Действительно, видно: дым в лесу, и шум моторов. Видно невооруженным глазом, километра полтора до них. Команда: развернуться в цепь и окопаться. У нас был большой недостаток - не у всех были саперные лопатки. Было всего несколько лопаток. Потом мы их добыли на фронте. Чем рыть? Ножами-штыками от СВТ. Тонкий слой земли, а под ним - плитняк. Но окопались быстро. "Приготовить гранаты!" Противотанковых нет. Только РГД. Чем связывать? Ремнями. У нас были узкие ремни с бляхой, снимали с себя и три гранаты связывали. В одной гранате ручку на взвод. Все это заняло минут десять-пятнадцать. А танки там гудят, съезжаются. Тут прилетает наша авиация, она нас и спасла. Так бы эти танки передавили нас. Несколько СБ с Котловского аэродрома. Пробомбили этот лес, зажгли его. Короче говоря, атака танков была сорвана.

У нас первая потеря - Федотов, мой подчиненный, когда связки делал, наколол случайно запал, граната зашипела. Он испугался, вместо того, чтобы гранату кинуть, выскочил из своего жалкого окопчика, граната разорвалась рядом с ним, и всю задницу ему искорежило. Вот первая потеря вне боя.

Пошли дальше. Дошли к ночи на гороховое поле около Ивановсого. Окопаться, ночевать. Мы на второй линии обороны. И вдруг ночью - бегут какие-то люди, по-русски орут! Один в кальсонах, почти все без винтовок. Что с ними делать? Не стрелять же в них, свои. Дошла команда по цепи: не стрелять, но задерживать. Я с своим отделением троих поймал. А как его задержать? Либо по ногам ему ударить винтовкой, или подставить подножку, чтобы упал. "Куда бежишь?" - "Там немцы!" - "Ты их видел?" - "Нет!" - "А где винтовка?". Это оказались ополченцы из какой-то дивизии, их немцы просто рассеяли. Без боя заняли эту Ивановскую. Таким образом уже к утру мы оказались на передовой - это пробежали мимо нас. Немцы, мотоциклист - прямо перед нашим отделением. Я не испугался, скорее удивился - живой немец, гад! Пока сообразили, что огонь открыть надо, он уже развернулся и уехал обратно. И не убили его, уехал.

Потом, 10 июля, пришел приказ: занять Ивановское, отбить его у немцев. Это была первая атака нашего батальона. Приехало два танка нас поддержать. Немцы этого не ожидали, мы пошли в атаку и отбили Ивановское. Бой был такой - вплоть до рукопашной. А немцы тогда были какие? Откормленные, в комбинезонах! Дивизия СС, все здоровенные. Конечно, они не ожидали такого - только что ополченцев гнали, а тут такое сопротивление. Ивановское заняли, примерно неделю держали, пока не пришел приказ отступить. Отступали мы только по приказу. Вплоть до Котлов, откуда начали. Потом я стал командиром взвода, а когда меня тяжело ранило, уже исполнял обязанности командира роты. До этого еще раз легко ранило. Один раз в рукопашной немец то ли гранатой, то ли прикладом по голове ударил - не пробил, но все равно, бык такой, двухметрового роста. Я успел нажать на курок, потом матросы с меня стащили второго, который на меня навалился. Алексеевка переходила из рук в руки, из рук в руки. А в бою за Войносолово ранило тяжело. Я остался на территории, контролируемой нашими. Немцы всех раненых достреливали, всех. А так меня вытащили на плащ-палатке на шоссейную дорогу, довезли до Котлов. От Котлов уходили последние дрезины, на дрезинах догнали санитарный поезд, меня перегрузили. Прибыл на Балтийский вокзал в Ленинград. Весь перрон заставлен раненым. На палках, на ветках раненые. Утром обход - врачи, санитары. Сортируют раненых. Там прямо на Балтийском вокзале был развернут пункт, где раненых оперировали. Мне повезло, что одним из врачей, кто делал обход, была женщина-врач, которая до войны была у нас в казармах врачом, старший лейтенант. Она помнила меня. А у меня все лицо было обожжено, волдырь сплошной, я не видел ничего. Она узнала, и говорит: на перевязку! Поэтому, может быть, и выжил.

Ранило меня так. Мы отступили от Алексеевки, планово. Вечером уже. И атака. Обычно немцы вечером в атаки не ходили, солнце уже заходило. Но пошли в атаку. Обстрел комбинированный - минометный, артиллерийский, и штурмовка авиацией. И пошли они, строчат из пулемета. Одновременно меня и в руку ранило, и в голову. снаряд или мина рядом рванула. Бушлат загорелся, я гранаты и патронташ с себя сбрасывать стал. Пока сбрасывал, весь обгорел. Волосы были как на барашке, подпаленные. Брови тоже сгорели. Волдырь был сплошной. И в спину осколки еще попали.

В сорок первом году в июле-августе немцы забрасывали нас листовками, с призывами убивать своих командиров и переходить на их сторону. В листовках значилось: "Русский матрос! (они знали, что мы матросы) Хватит воевать, убивайте командиров и комиссаров и переходите к нам. У нас есть пища, у нас будете живы. Иначе через неделю придем в Ленинград и всех вас повесим." Потом включали пластинки, и Катюшу играли, гады. Вот такие бодрые немцы были в сорок первом году. Потом по громкоговорителю передавали - у нас таких не было. Листовки мы рвали как правило. Читать их никто не запрещал, читай сколько влезет. Они забрасывали нас ими, как снег лежали эти листовки на брустверах окопов. Только один матрос убежал к немцам - моя связной.

Потом после госпиталя был на курсах переподготовки офицерского состава КБФ. Это отдельная история, как учили, и чему учили. Поэтому я учился в группе комендантов.