Первый боевой вылет. Мы его ждали чрезвычайно, потому что за нами в Йошкар-Олу прилетели старые летчицы полка – у каждой грудь в орденах, у одной орден Александра Невского, это у женщины-то! А нам в запасном полку уже надоело, «пешки» заносило снегом, чтобы она вырулила, надо было горы снега перебросать, питание тоже не ахти и вот мы, наконец, прилетели на фронт, а там совсем другая обстановка – из голодной Йошкар-Олы на авиационные харчи – шоколад, сгущенное молоко, галеты, это все НЗ, неприкосновенный запас, но надо же попробовать, а вдруг испортилось.

8 мая мой экипаж получил задание – сфотографировать устье реки Вислы. Мы полетели, сфотографировал я устье Вислы, возвращаемся обратно, а на нашей территории – стрельба! Из зенитных пулеметов, пушек, ракет – все! В чем дело? Прилетаем – пошел я в штаб, доложил. Отдал контейнер с пленкой. Что дальше делать? Командир полка: «Идите домой, отдыхать». Приходим мы домой – немецкий какой-то домик, и мы в нем расположились. Слышно, бегут наши техники, кричат, стреляют. В чем дело? Кончилась война! И на этом – все! Немцы уже ни одного выстрела больше не сделали.

Однажды мы полетели. А в бомбу вворачивается взрыватель и ставят задержку. Там на 5 секунд, на 3 секунды, по разному, сколько требуется. Ставит техник по вооружению. И вот он поставил без задержки. Его б… куда то потом дели, этого техника. Вот. Это что значит, бомба только коснется воды тут же взрыв. Бомболюки открыты, баки вот они. Упала бомба, взрыв, осколки летят и попадают в этот бак. Бак пробивают и мгновенно пожар. Загорается бензин. Я гляжу – б…! Ванька Трохов, белорус, и его бостон пошел свечой, и переворачивается вот так, влево. А я то рот разинул, маленько отвлекся, высота маленькая. А Петр кричит " Вано е.. … ть!! Смотри вода!!" Я выхватил, а сам смотрю. "Прыгайте! Прыгайте!" Один выпрыгнул, стрелок, ему туда пламя сразу. Успел и парашют раскрылся, и он спасся. А штурман и командир нет.

Вдруг, прямо перед носом промелькнул самолет. Мой самолет попал в спутную струю и его перевернуло вверх колесами. Нужно газ убрать, иначе тебя закрутит и все. Убираю газ, самолет начал снижаться и я оказался в перевернутом штопоре. Думаю: «Неужели все?» И передо мной в голове прошла вся моя жизнь, все мои родные, поступки, друзья, Москва, отец… Пока я вывел его в горизонтальный полет осталось метров 50 высоты. Мотор остыл. Я даю, а он не забирает! Зенитки и пулеметы все бьют. Кругом как в аду!

А в академии еще была военная кафедра, там готовили летчиков-наблюдателей и штурманов. На эту кафедру принимали тех, кто прошел по здоровье и социальному происхождению и меня приняли на эту кафедру, там человек 80-100 училось. Мы изучали штурманское дело, рассчитывали расстояние до точки, высоту бомбометания, а летом те, кто не прошли на кафедру, на каникулы, а мы в Болбасово, там авиадивизия стояла, на летную практику, сначала на У-2, а потом на СБ, «Софья Борисовна».

И десант выбрасывать приходилось. При этом, кстати, я стал свидетелем страшного случая. Нужно было выбросить десант за восемьдесят километров от Москвы, под Волоколамском что ли. Но какие это парашютисты? Обычные солдаты, на которых надели парашюты, а в первый раз, конечно, все боятся. В первый вылет мы загрузили человек 30-35,  полетели, но все выпрыгнули, а двое испугались. И как только не пытались их вытолкнуть, а они ни в какую, уперлись и все. Ничего не смогли сделать с ними и привезли обратно. А на аэродроме ждет новая группа. Так ее выстроили, и этих двух пацанов перед ними расстреляли… Конечно, ужасно жалко их было, но что мы могли сделать...

Поезд шел на Сталинград, заехали за Воронеж, на станцию Поворино, которая была сильно разбомблена – там лежали горы трупов беженцев и солдат из разбитых эшелонов, многие тела были разорваны на куски... Тогда я почувствовал страх перед войной, и увидел этот страх в глазах других ребят. В одном месте взорвались вагоны со снарядами, и там была воронка метров семьдесят в диаметре и метров 5-6 в глубину!

Читати украiнською

Мы тогда сбросили бомбы у берега, который был занят немцами. Там было много техники, была взлетная полоса, было много солдат, кораблей - до черта. Когда бомбы сбросили, то стали возвращаться. Пролетели над немецкой полосой обороны - немцы нас стали поливать шквальным огнем. Пролетели потом над линией обороны своих - наши тоже стали по нам лупить. Видимо, особенно не разобрались, кто есть кто, решили, что раз с немецкой стороны - значит, фрицевский самолет. Да и таких "Бостонов", как я потом узнал, они не видели никогда. А на звезды как-то даже и не обратили внимание.

Когда, например, нелетная погода, дождь льет, метель ли, вьюга какая-нибудь, мы собирались у него и выпускали боевой листок. Тут, конечно, и всякие разговоры об искусстве вели. И вот он меня тогда учил: «Смотри, Вяткин, солдат у меня много, а художник ты один. Так что на рожон не лезь! А смотри-ка лучше по сторонам и запоминай все, потому что после войны тебе придется писать картины». Он уже тогда понимал это.

При мне все вылеты были ночными. Взлетали со своего аэродрома по одному самолету, с интервалами, и к цели бомбардировщики шли поодиночке, по проложенному штурманами курсу. Если самолет-лидер сбрасывал над объектом бомбардировки осветительную бомбу, то на земле становилось светло, как днем. Обычно самолеты после выполненного задания еще до наступления рассвета возвращались на свой аэродром.

В это время мы были в Мелитополе, это юг Украины. Подняли нас примерно в полпятого по тревоге: занять круговую оборону вокруг училища. Что случилось? Почему так? Ничего не знаем. Потом часов в семь приехал комэска, говорит, ну, ребята, война, наверное, началась. На Крым немцы летали, наши города бомбили и потом пошли на границы.

В начале августа наш полк перевели на аэродром подскока, в непосредственной близости от границы. Рядом расположились 301-й истребительный полк и полк штурмовиков ИЛ-2. Всем было ясно, что вот-вот начнется война, думаю японцам тоже это было понятно. 7 августа к нам на полевой аэродром прилетел истребитель и доставил пакет, на нем было написано "Вскрыть 9 августа в 1:00". Весь штаб уже знал, что там боевой приказ.

Постановку боевой задачи в основном начальник штаба ставил. А я все к этому подготавливал. Нужно было четко сформулировать, чего мы хотим добиться, какими силами, надо описать на бумаге и представить командиру.

Перед летным составом задачу ставили штурман полка, начальник штаба или заместитель. Обсуждалось, как это сделать, все параметры…

Сделал один разворот, второй, а аэродрома-то нет. Привык, что вижу большое поле, где стоят наши самолеты, посадочный "Т", по которому ориентируюсь. А тут все в лесу спрятано, аэродрома не вижу. Примерно делаю расчет по времени. Один разворот, второй, третий, выхожу, снижаюсь, аэродрома не вижу. Даю газы, ухожу на второй круг. И штурману говорю: Гришка, ищи. Второй круг сделал, смотрю - посадочный "Т", и я уже с него глаз не спускал. Захожу, выравниваю, - снег лежит белый, а при снежном покрове надо иметь опыт.

С февраля по апрель я был на "Жданове". Нас расписали, кого в машинное отделение, кого матросом... Я попал в артиллерийский расчет подносчиком зенитных снарядов. Сейчас такое представить невозможно, фантастика просто! Я был болезненным мальчишкой, а оказался на этом корабле, и в этой ипостаси. Корабль этот был по тем временам громадным: 10 000 тонн водоизмещения. Огромный танкер! Мы состояли в каспийской флотилии, возили горюче-смазочные материалы защитникам Сталинграда. Шли на Астраханский рейд, отстреливались от налетов, когда за нами охотились, прятались в порту Шевченко.

Летели 9-кой, нас сопровождали истребители тоже американские, кобры. На подлете встретили истребители немцев, но наши их к нам не подпустили. Подлетая к порту, увидел тучи разрывов от снарядов. Стреляли береговая артиллерия, корабли, ужас, а нам туда надо. Пролетели, тоже удачно отбомбились. Мне головка от снаряда пробила лобовое стекло, хорошо, что я в очках был, а головка снаряда застряла в штурвале. Я очки протер, лег на бок и так долетел. Когда я прилетел, мне техник говорит, ты что весь в крови?

Осколок снаряд попал в правый второй двигатель, а другой пробил стенку бензобака. Я сразу почувствовал запах паров бензина (а летали мы на бензине Б-70, хватило бы одной хорошей искры, чтобы самолет взорвался в воздухе) и кинулся из кабины к топливному баку. Отсоединил 3-й топливный отсек, а пробоины заделал специальной "авиатканью первого покрытия", и летчики посадили ТБ-3 на трех работающих моторах в поле, на окраине города Сычевка. Моторы у нас были М-17, и на трех оставшихся бомбардировщик взлететь уже не мог, надо было менять двигатель, но где?

Это нельзя описать словами, вокруг все горело: техника, земля, люди... Сплошной огонь. Мы садились на своих ПО-2 (У-2) возле КП танковых бригад ведущих бой, рядом с местом сражения, перебежками под разрывами бежали на командный пункт, передавали секретный пакет, и снова взлетали над "морем огня". После каждого вылета механики заделывали десятки дыр в плоскостях. Прохоровка - это самое страшное, что я видел на войне.

На третьем или четвертом вылете мы попали в грозу. Летели бомбить железнодорожный узел в Смоленске. В районе Старицы я свалился. Как свалился? Сначала облака были вверху, потом внизу появились, а потом сомкнулись. Только вошел в облака, начало трясти. Штурману говорю: "Возвращаемся, не пройдем" Тут как тряхнуло! В кабине пыль, все стрелки у приборов до упора. По приборам не определишь в каком положении самолет. Я смотрю - показатель скорости работает. Значит, я лечу вперед.

Ночь была темная, безлунная с плотной облачностью. Наземные ориентиры были едва различимы. Трудно было ориентироваться, а тут еще отказал радиокомпас. Я решил, что возьму чуть южнее, Выйду на Днепр, а уже по нему поднимусь к Орше, а там и аэродром. Так и получилось. Помогли и наземные службы - включили и вертикально поставили прожектор. Сели. Посмотрели - на правой плоскости было около 20-ти рваных пробоин. Хорошо, что остались неповрежденными топливные баки, и нам хватило горючего для возвращения на свой аэродром.