Быстро заправились, взлетели. Подходим к колонне на высоте 200 метров, облачность стала нас прижимать, выше подняться мы не могли. Показалась та самая колонна. Я шел слева от Овечкина, в строю клин. Только вошли в разворот над колонной для пикирования, как с земли полетели навстречу нам снаряды «эрликонов». Пока мы заправлялись, немцы подтянули зенитки, вероятно, решив здесь заночевать, и встретили нас таким огнем, что первым залпом, еще не дав мне перейти в пикирование, угодили мне снарядом в бензобак под кабиной. Самолет вспыхнул, как факел, продолжая левый разворот, уходя от колонны. В этот момент мозг работал быстро. Положение было хуже некуда – внизу колонна немцев, высота малая. Первое, что вспомнил – подвиг летчика капитана Гастелло, как он поступил в этом случае. Может, мне тоже последовать его примеру? Если выпрыгнуть над колонной, и парашют успеет раскрыться, то немедленно попадешь к немцам, которые разорвут в клочья за первую штурмовку, которую мы произвели час назад…

Я, конечно, полный газ, набираю потерянную высоту. Я снизу, полный газ, винт на малом шаге, нагоняю скорость, подзадираю самолет, даю длинную очередь. И он как будто остановился. Мне так показалось, как будто он остановился. Потом левый крен и пошел, пошел. Думаю: «Уйдет, сволочь!» И я понял что он падает только тогда, когда у него спираль все круче и круче стала и тут у меня сработала сирена, скорость велика. Думаю: «Не может быть, чтоб он с такой скоростью снижался». Только тогда я понял, что он падает. Он так с левым креном шел-шел, нос опускал-опускал и так с левым креном врезался в землю. Самолет никто не покинул, они, видно, погибли в самолете. Очередь прошлась по экипажу.

Наш полк в основном занимался тем, что прикрывал штурмовики и бомбардировщики. Илы, «Пешки», Ту-2, даже американские «Бостоны» тоже приходилось прикрывать. Кого легче? «Пешки» и Ту-2. Они когда с бомбами идут – все нормально, а потом на большущей скорости раз и ушли, только и успевай догонять. А «горбатые» как разбредутся, каждый за танком гоняется, и только успевай за ними следить, потому что за сбитые Илы очень ругали.

На высоте 5000 метров меня атаковал фоккер со стороны солнца, и попал мне очередью в правое крыло, я вниз, в отвесное пике,  немец за мной, потом уже я сел ему на хвост, и фоккер уходил с пикированием, но я его дожал, немец врезался в землю, а я успел выровнять свой ЯК прямо над самой землей. Самолет был подбит, и мне пришлось сесть на вынужденную на своей территории, садился на брюхо, попал на лесопитомник, молодые саженцы, но самолет не скапотировал.

Обнаглевшие фашисты, чувствуя своё преимущество, уже не осторожничают. Один из мессершмиттов, выходя из очередной атаки, перед моим носом вышел в разворот. Небольшой доворот, фашист в перекрестии, дистанция небольшая, очередь (пушка калибра 37 мм – это пушка!), фашистский самолёт буквально развалился на части и отдельные горящие обломки полетели к земле. А, гад, есть один!

Сопровождали Илов. Это очень опасная для нас работа. Ил бронированный, он шел в атаку на 200 метрах, а мы должны были его прикрывать. Представляете, он-то бронированный, а мы… Одна пуля попала в радиатор - и все, выходи из боя. В этом смысле для нас работа опасная была. Еще сопровождали бомбардировщики Пе-2. С ними было легче: они идут на высоте 3000, и мы тоже. Охраняем. Они отбомбятся, а наша задача - не допустить, чтобы сбили наши самолеты.

Как осуществлялась перегонка? Она осуществлялась поэтапно. Первый полк на своем этапе, второй полк на своем этапе, третий на своем…поэтапно. Мы все время меняли самолеты. Мы пригоняли в четвертый полк из третьего полка. Четвертый полк пятому полку, а пятый полк летит уже в Красноярск. И на этом дело заканчивалось. Вот такая ситуация сложилась на этом этапе. Надо сказать, что погода осенью и весной неблагоприятная. Но зима там прекрасная. Все время ясная погода. А как только начинается весна или осень, то погода невероятно плохая. Кругом искры, молнии, очень частые грозы, но приходится лететь.

А один раз, тоже на пузо садился. Было задание идти на фронт. Что-то парой мы пошли, не помню счас почему. Мы набрали 3-4 тыщи. Гляжу, идут мессера, 9 штук. Мы на Ла-5 были. Мы кружились, кружились, конечно, оборонялись. Потому что и спереди, и сзади, и сверху. И у меня кончился бензин. Я делаю обманное движение - штопор. И у самой земли вывел, сел. Быстро выбежал, в канаву лёг - а они по самолёту долбят.

Вот в Норвегии меня сбили. Двигатель терял уже мощность, задымил… Я шел по фиорду, с моря по фиорду, пошел-пошел, сделал посадку. И сразу слышу: собаки с лаем бегут. А в Норвегии, так же как в Карелии. Вы были в Карелии? Болота, озера, камни. Я как раз попал на поляну с камнями, и шасси посрывало при посадке. Я через болото… Стал ползти на животе, летом было… Потом они подбежали, и стрелять по мне… И как в таких условиях уничтожать самолет? Не только времени нет, но надо взрывчатку иметь какую-то. Надо детонирующий шнур, чтобы успеть отойти…

Пошли, а чуть ниже нам навстречу четыре "мессера", и я подумывал, что можно было бы их и атаковать в лобовую, но с другой стороны нужно выполнять приказ командира. И пока засомневался, а это ведь все очень быстро происходит, какой-то миг, они проскочили, и я подумал, что они ушли. Но видно эта четверка проскочила со стороны солнца, и смотрю, у меня в плоскостях дыры-дыры-дыры… Я удивился, ухожу в переворот, и вижу, с правой стороны появился огонь.

Лицо обгорело. Очки спасли глаза. Смотрю, тряпки горят - остатки комбинезона. За что не тронешься, все больно... Глядь - сноп огня мимо меня пролетел. Оказывается, фрицы расстреливать начали. Их там было десять штук. Я - двоих, и Володя шел в атаку... Но минимум семь осталось... Снаряды пролетели, а он опять заходит. Три атаки, пока я висел на парашюте, он произвел. Несколько строп разбил... Мне страшно стало еще и от того, что, оказалось, что я падаю как раз на дорогу с Тарту на Таллинн. Ее как раз штурмовали, там машины горят... Слева фольварк, справа - болото. И у фольварка целая толпа немцев.

...Попасть в "перегонщики" не считалось зазорным, мало кто сейчас знает, что в войну существовали еще перегоночные дивизии на Севере, в Мурманске, и на юге , на Каспии, переправлявшие самолеты, полученные от союзников, на фронт. Кроме этого были перегоночные полки на авиазаводах, отдельные полки в Свердловске, Казани, в других местах, да и в самой Москве. Это был, без преувеличения, опасный и каторжный труд, которым занимались тысячи летчиков...

В этой командировке мы задержались, выполняя всякие задания, около месяца. В это время в полк прибыло новое пополнение, я об этом не знал. Подходя к Аэродрому Тушино, на радостях сделал такие выкрутасы: на виражах крен 900, заход на посадку с полупереворотом, шасси выпустил после 4 разворота (надо после третьего). Пополнению сказали, что сейчас подлетает группа и в ней ваш командир Лепеленко. "Посмотрите, как летают "старики"!". Я сел идеально, прямо у "Т" и очень мягко. Потом за эту "мягкую" посадку дали сутки Ореста на гауптвахте. Сидеть не пришлось - снова на задание.

Мы придумали в эскадрилье, чтобы дважды не выходить на объект, такой тактический прием: "фотографирование с крена". Это значит первый снимок объекта сделал планово, потом чуть-чуть одно крыло поднял... А между снимками восемь-девять секунд. Получалось двухмаршрутное площадное фотографирование. А потом уже к концу войны, я уже настолько освоил этот прием, что за один заход выполнял трехмаршрутное фотографирование. И потом, когда наши фотограмметристы делали планшет, было очень интересно смотреть. Как будто три самолета фотографировали.

Что характерно, у нас в полку не было лётчиков, летавших ночью, но во время окружения минской группировки мы совершали вылеты до одиннадцати часов вечера. Я специально отобрал группу из ребят, которые могли ориентироваться в сумерках. И вот, мы делали за день 4-5 вылетов, а потом вечером, когда начинало темнеть, ещё один вылет. Садиться, правда, приходилось уже в полутьме. Один раз мы возвращались с вылета так поздно, что по краям взлётной полосы наши техники даже расставили кастрюли и другие ёмкости с подожжённым маслом, чтобы мы не промахнулись при приземлении.

И вот я смотрю: лечу в Дунай, в этот правый рукав. И у меня мысль: перед войной шел фильм: "Большой вальс" про Штрауса. Мы, пацаны, мечтали: "Эх, посмотреть бы на этот голубой Дунай, хоть одним глазом!" И вот думаю: была у меня - дурака мечта, и вот сбылась сейчас - придется купаться в этом самом Дунае в декабре... Да и ни черта он не голубой, а скорее даже свинцовый... Но смотрю, меня несет на остров. И я тогда, чтобы меня вынесло на остров, давай дальше скользить.

Воздушные бои у нас начались в 1941 году еще до начала войны, над аэродромом Дубно, над Луцком. Над границей все время ходили чужие самолеты. Была очень сложная обстановка - было запрещено по нарушителям огонь открывать. Я помню: наш штурман полка даже не сбивал одномоторный разведчик-нарушитель, а просто около него ходил и постреливал так, чтоб только не дай Бог его не подстрелить. В результате летчик немецкий пережег свой мотор и сел на вынужденную на нашей территории. Нашего летчика куда-то забрали, как провокатора.

Мое мнение, я много в боях был. У меня двадцать пять воздушных боев. Я считаю, что самый лучший истребитель Второй Мировой Войны был "Мессершмитт 109 2G". У нас, в основном, были, как их немцы называли "Русфанер". "Як" ведь наполовину деревянный. И только когда "Як-3" появился, можно было сравниться с "Мессером". А у "Мессера" двигатель мощный. Он всегда, выше зараза… А раз выше, то у него скорость.

Вышли они на линию фронта, туда перешли. И Граф там был парой, говорят, что Граф в воздухе. Ну, Камозин, он что хорошо, так он видел далеко очень. Вот, с ним летишь, он говорит: «Вон, пара «Фоккеров»», смотришь - и нигде не видишь. Это потом уже, позднее, появляется пара. У него дальнозоркость была хорошая. А в авиации так: кто первый увидел, тот и побеждает.

Ну что тебе сказать о войне? Особо героического я там не видел и сам ничего такого не творил. Храбрецов особенных я тоже не встречал, но и отчаяния и паники не наблюдал. Мы просто выполняли разнообразную, опасную, постоянную работу. Отступали, потом начали медленно наступать. Мы так не думали: "Вот скорее бы кончилась война!" Просто работали. Перед самой победой летали мало. Все знали, чувствовали, что должен быть конец войне. Люди были рады, что конец войне, конец страданиям. Вот она кончилась, а что делать-то? Мы научились воевать, летать. Научились все выжимать из самолетов. Дальше-то что? Месяца полтора просто болтались. Потом начали организовывать полеты….