Рассадкин Петр Алексеевич

Родился в деревне Спаско-Коркодино Клинского района Московской области. Окончил семилетку. Думаю, надо еще куда-то поступить - 7 классов это же мало. Поступил в Московский дорожно-механический техникум. Его не окончил полностью в связи с тем, что захотелось летать. Это тогда было престижно - летчик! Сталинский сокол! Параллельно с учебой в техникуме окончил аэроклуб Бауманского района. Учился в техникуме, по вечерам ходили, изучали теорию, самолеты, на которых нас обучали.

Первый полет был для меня знаменательным. Что я… мальчишка деревенский, еще не очень был по-городскому развит. А тут вроде как такая машина мной управляется. У-2 - отличный самолет. На нем кто угодно может летать - даже обезьяна и медведи.

Сама специальность, по которой я учился в техникуме, - дорожный строитель, - мне не очень понравилась. Такая кочевая. Ездить все время по командировкам, дороги строить.

Мы 39 год полностью летали. В конце года я успешно окончил аэроклуб. А шла финская война. Нам объявили: "Кто желает поступать в военное училище, можете подавать заявление". Я подал заявление и в декабре 39-го года уехал в Борисоглебск учиться в авиашколу имени Валерия Павлович Чкалова. Прошли мандатную и медицинскую комиссии. Все прошел нормально. Учились мы там год. Почему? Был ускоренный выпуск. Авиация расширялась, и надо было кому-то летать. И вот в течение года освоил скоростной истребитель И-16. Перед этим немного полетали на УТ-2, потом пересели на УТИ-4 и вылетели самостоятельно на И-16. В декабре 1940 года в звании младший лейтенант я закончил училище. Причем в ноябре нам присвоили звания, а уже в декабре вышел приказ выпускать из училищ сержантов. Наш выпуск дрожал - боялись, что снимут кубари.

После школы нас направили на освоение боевого применения в 163-й РАП, резервный авиаполк, находившийся в деревне Будово, недалеко от Торжка. Вот там нас обучали военному делу. Но, конечно, после того приказа жили мы в казармах. Летали строем в составе звена, стреляли по конусу, высший пилотаж в полном объеме.

Когда началась война, я еще был в резервном полку. Много самолетов передали в действующую армию, а когда немец стал подходить, из Торжка этот учебно-тренировочный полк перебазировался в Арзамас. Там была как бы база для формирования полков для отправки на фронт. Там были хорошие условия для обучения, местность ровная. Сначала летали на И-16, а потом стали осваивать новые самолеты ЛаГГ-3.

Вскоре сформировали 438-й полк под командованием Елизарова, с которым я пошел на фронт. В ноябре 41-го наши 22 самолета перелетели в Москву, в Люберцы, и выполняли задачу по прикрытию Москвы. Командиром звена был Швыряев, он потом стал комэском, - отличный летчик. Ведомыми у него был я и Глухов Вася, но он вскоре погиб в районе Фили. Его подбили, а он не дотянул.

Начали воевать. 5 декабря контрнаступление началось. Мы уже летали на прикрытие самой Москвы, на прикрытие наземных войск, которые уже готовились к контрнаступлению. Воздушных боев было мало. Были отдельные встречи с самолетами-разведчиками или с истребителями. Один проскочит и уходит. Выдохлись уже они. Уже такие массированные налеты на Москву они не могли осуществлять.

- На штурмовку летали?

- На Севере, а под Москвой нет. В общем, выполняли роль ПВО. Отражение налетов и прикрытие наших войск, которые сначала сосредотачивались, а потом пошли в контрнаступление. Мы летали вдоль линии фронта и обеспечивали прикрытие с воздуха. Деятельность была пассивная, потому что немцы уже выдохлись. Я уже говорил: отдельные встречи у нас были, и то они моментально уходили. Тем не менее, потери несли.

И вот в одном из полетов на боевое задание 28 декабря 1941 года мой самолет был подбит огнем с земли. Высота была маленькая, парашют я не мог использовать, пришлось садиться на вынужденную в районе Наро-Фоминска. Мы туда летали прикрывать войска.

Эта посадка была счастливая и несчастливая одновременно. Счастливая тем, что остался жив, а вообще-то должен был там замерзнуть. Самолет был разбит, потому что садился на лес. Привязные ремни оборвались, и меня выбросило из кабины. Лежал я без сознания. Потом в госпитале мне рассказывали, что местная жительница ехала в лес за дровами и случайно меня нашла. Погрузила на сани и повезла во фронтовой медицинский пост. Я помню, что на чем-то еду, открыл глаза, гляжу - сани. Думаю: значит, буду спасен - и опять потерял сознание. Там меня перевязали. У меня лицо было распухшее - ударился о прицел, зуб сломан, на затылке пробоина. Они мне оказали первую помощь и отправили в госпиталь на Новую Басманную в Москву. В этом госпитале я находился месяц. Во время лечения сдирал корочку - чешется же - и занес инфекцию. У меня поднялась температура, главврач дал распоряжение положить меня в изолятор. Потом я уже узнал, что надежды на выздоровление не было, и в этот изолятор клали тех, кто должен был умереть. Но я выкарабкался. Через 2 или 3 дня у меня спала температура, и я вернулся опять в свою палату.

Примерно 20-х числах января выписали опять в часть. Прибыл в часть, в Люберцы. Некоторых летчиков уже не было. Война есть война. Я приехал из госпиталя, у меня еще были шрамы. Я попросил съездить домой - навестить родителей, которые были под немцами 15 дней. Все там собрал, получил сухой паек, документы. Потом меня вызвали в штаб и говорят - отставить. Ехать к родителям нельзя, полк должен срочно вылететь. Нас пополнили самолетами и направили в сторону Ленинграда на Малую землю. И дома не пришлось мне побывать. Полк в конце января полетел в сторону Ленинграда обходным таким путем: Ярославль, Тихвин. Приземлились в Углово.

Оттуда летали на разведку, на патрулирование, перехват разведчиков. Немцы в это время вели себя пассивно. Воздушных боев не было. В феврале или марте меня направили на курсы командиров звеньев в Иваново.

- Готовили командиров звеньев трехсамолетного или четырехсамолетного состава?

- Трехсамолетного состава. И в 438-м полку до, по крайней мере, февраля 1942 года летали трехсамолетным составом. Занимались отработкой техники пилотирования, ходили в наряды, дежурными по аэродрому. Там в это время базировалась авиация дальнего действия. Было ли что-то новое для меня на этих курсах? Почти ничего, кроме летной практики. Тыловая жизнь скучная, на фронте веселее. Хотелось быть защитником своей Родины. Поэтому стремились попасть на фронт. А в тылу спокойная работа. Летали, потом назначат дежурить. Подежуришь по аэродрому, вот такие задачи мирного времени.

- А Вам не нужен был отдых от войны? Ведь там убивают, страшно?

- На войне страха не бывает. Кто боится воевать, тот быстро погибал. Никакого страха на фронте не было, это я говорю не для красного словца. Наоборот, чувствуешь ответственность перед народом, перед партией, перед руководством страны. Поставили задачу - ее надо успешно выполнить.

- В чем больше была ответственность - перед народом и партией или перед своими боевыми товарищами?

- Перед народом и партией. Защитить Родину, как можно быстрее освободить Родину от проклятого врага.

- С точки зрения бытовых условий, где было лучше - в тылу или на фронте?

- На фронте у нас, в авиации, было лучше, чем в тылу. Там разные нормы питания были. Все для фронта, все для победы было. Горючего было мало. А на фронте всего было в достатке.

Там мы примерно месяц полетали, и три человека направили в Чкаловскую. Там формировался 255-й полк двухэскадрильного состава, в котором я воевал до конца войны. Этот полк был сформирован из летчиков гражданской авиации, в основном аэроклубовских инструкторов - опытных летчиков с большим налетом, но без боевого опыта, которые переучились на истребители. У них не хватало несколько летчиков для того, чтобы в полном составе лететь в Ленинград. Вот нас туда и направили. Из всех летчиков полка боевой опыт был только у меня. Тем не менее, в полку я был назначен на должность младшего летчика.