Афанасьев Юрий Сергеевич

C самого детства я мечтал летать. В 1935 году, окончив седьмой класс, я поступил в авиационную спецшколу, но через два года ее перепрофилировали в артиллерийскую, и я из нее сбежал в обычную. В 1939 году я окончил десятилетку и одновременно аэроклуб Дзержинского района. 12-го июня получил аттестат, а 17-го - уже был в армии. Меня направили в Слонимскую авиационную школу в Белоруссии. Гарнизон находился в Поставах, а наша эскадрилья базировалась в 18-ти км от границы на аэродроме у села Михалишки: 20 самолетов СБ, столько же Р-5, и 200 курсантов. В первый же день войны пришли 24 бомбардировщика Ю-88 и разбомбили нас. Получилось так: стоит линейка самолётов, и я на этой линейке. Летят самолеты, мы думали наши. Вдруг самолёты бросают бомбы, кто-то кричит! Я сразу бросился в сторону. Причём куда бросился? Я же успел немного поучиться артиллерии и знал, что бежать надо не в сторону леса, куда в основном все побежали, а на открытое пространство. Когда бомбы стукнули, я лег, и так лежал до конца бомбежки. После этого налета мы, 70 человек, с разгромленного аэродрома пешим порядком тронулись на восток. До штаба школы было 80 км, и все эти километры мы протопали под обстрелами. Прибыли в Поставскую школу, и примерно через 3-4 дня пешим порядком, набив противогазные сумки продуктами, пошли на Витебск. В Витебске уже собрались остатки трех лётных школ. Нас погрузили в эшелон, и мы поехали на Москву.
Из Москвы нас опять куда-то повезли. По дороге мы несколько раз выгружались, чего-то ждали, снова грузились... Приехали в Оренбург, где из остатков трех или четырех школ-беглецов организовали 3-ю Чкаловскую школу. Там мы начали учиться летать на СБ. Сначала нас поселили в здании школы, а потом ударил мороз до -30 градусов, и мы отрыли землянки на 10 человек. В землянках было тепло, только блох много. Кормили нас «на высшем уровне»: 3 раза в день манная каша - и так в течение полугода. Всю зиму мы непрерывно занимались расчисткой аэродрома от снега: намечалось, что через него будут гнать из Америки самолёты. Чистили прямо до земли, а глубина снега - 70-80см, заносы… Сегодня вычистили, завтра все по-новой!
Весь 1942 год я провёл в этой школе. Мы прошли обучение на СБ, сдали зачеты, нас произвели в сержанты. После этого примерно четыре месяца мы просто сидели и чего-то ждали. Потом нам прислали 3 или 4 одноместных штурмовика УИл, и нас начали обучать на них. На штурмовике я выполнил 20 или 30 учебных полётов, к февралю 1943-го закончил обучение. До мая снова мы чего-то ждали. В мае, смотрю, зашевелились. Нам присвоили звание младший лейтенант, отобрали 18 человек, и привезли на железнодорожную станцию. Помню, заставили сдать спички, чтобы мы не курили, поскольку ехали на товарняке с сеном.
На войну мы попали не сразу. Сначала мы недолго пробыли в запасном полку в Дядьково, на канале Москва-Волга, за Дмитровом. Вот там я стукнулся. Послали тройку лететь по маршруту. Взлетел, - вроде ничего. И вдруг на развороте что-то щелкнуло, смотрю, а давление масла «0»! Я думаю: «Дело пахнет керосином!». Отошел, чтобы не мешать соседям. Потом, смотрю, начала расти температура. Тогда я поворачиваю к своему аэродрому. Летел до него, наверное, минут десять: к этому времени на моторе уже чай заварить было можно. Решил садиться. Захожу, разворачиваюсь, сажусь, и - самолет проваливается. Я пытаюсь его подтянуть, но мотор уже не работает, винт стоит. А я уже шасси выпустил! Вижу, как раз поперек моей линии посадки - канава (ее вырыли для добычи торфа). Мне свернуть некуда, уже вот-вот - касание. Стал убирать шасси, кое-как перетянул через неё и плюхнулся раскорякой... Стукнулся лбом в трехцветную сигнализацию. Остановился, вылезаю. Сразу подбежали с аэродрома. Санитарка меня перевязала. Командир спрашивает: «Что случилось?». Я рассказываю, что случилось. - «Ладно, иди к себе». Я пошел к себе в общежитие (оно было довольно близко), а техники начали сразу проверять, что там к чему в моей машине. Оказалось, что оборвался один шатун - это бывало довольно часто. Вот и все.
Я немножко подлечился, окончил курс обучения. Приехали «купцы», отобрали группу, выдали предписания. Сказали: «Пойдете на вокзал к дежурному, вас посадят на поезд. Вы доедете до Малой Торопы, на Волге. Там вас снимут». Ехали мы два дня, без обогрева, очень холодно было. По прибытии мы вылезли, зуб на зуб не попадает. Построились. Пришел какой-то начальник, в лётной куртке. Как мы потом узнали, это был командир нашей дивизии. Нас разделили на три полка, и парами быстро на У-2 довезли до полков.
Я попал в полк, который только-только вышел из боев на Курской дуге. Это был 211-й штурмовой авиационный полк (представленный к Гвардейскому званию - преобразован в 154-й гшап 14.4.44г. в период Курской битвы в течение июля выполнил 327 боевых самолето-вылетов и потерял всего 3 (!!!) самолета Ил-2 - абсолютный рекорд воздушных армий, участвовавших в сражении. Для сравнения, налет на одну боевую потерю в 621-м и 893-м шап 307-й шад, в которую входил и 211-й шап, не превышал 20 с/в, налет полков 308-й шад 3-го шак за этот же период составил 18 с/в- прим. О. Растренин), который входил в состав 307-й штурмовой авиадивизии 3-го штурмового авиакорпуса Резерва Главного Командования. Поселились в избах по 5 человек. Несколько дней мы просто отогревались, обживались. Да и потом, с полмесяца, мы ничего не делали, только ходили на расположенное рядом озеро, глушили щук толовыми шашками. Потом нас начали вывозить, на одноместных самолётах сначала. На таком самолёте я сделал 2 или 3 вылета, а вот мой приятель такой самолёт разбил: сел верхом на У-2. Он хороший летчик был, но рассеянный. Никто не погиб, но самолёты он поломал. Помнится, его почти не наказали: так, отсрочили на 5 вылетов присвоение звания, и потом он начал летать и воевать, как все.
Потом нас начали вывозить на спарках, самолётах с двойным управлением, учить боевому применению. В школе-то мы не летали с боевыми бомбами!
Потом нас начали брать на боевые вылеты. Первые вылеты я сделал на одноместном штурмовике, четвёртым самолётом в звене, в хвосте строя. Мне сказали: «Первая твоя задача - не оторваться, чтобы не убежал куда-нибудь. Вторая задача - маневрируй, смотри, чтобы тебя не стукнули. А бомбы кидать и стрелять - смотри за ведущим! Как он будет бомбы кидать, так и ты кидай. Будет стрелять, и ты стреляй». Вот так! Я все так и выполнял. Ведущий бросает бомбы на механизированную колонну. Ну, и я туда же. Он стреляет, я стреляю. Он РС-ы выпускает, и я выпускаю. Всё по плану!
В первом вылете мне даже страшно не было. Там работать нужно, - самолет же не сам летает! Нужно за температурой следить, газ и шаг винта регулировать, в общем, хватает работы. Единственное, страшно было оторваться. Нас прикрывали свои истребители, но в этом районе было много и немецких истребителей. Думаю, как оторвешься - сразу скушают. Но всё прошло нормально, и так я летал примерно месяца два; сделал 10 вылетов. Когда нас вводили, то эти первые 10 полетов, нас оберегали, смотрели, куда поставить, а потом уже мы ходили в общей куче. Вводом в строй молодого поколения каждая эскадрилья занималась сама. Какого-то официального «обмена опытом» не было, но тактическим приёмам, и вообще всему, нас опытные лётчики учили «по ходу дела».
После 10 боевых вылетов я получил орден Красной Звезды, и заместитель командира полка Кореняк взял меня к себе напарником. Кореняк, как правило, ходил ведущим, кроме слишком уж опасных полетов. Он, бывало, мне говорит: «Ты повнимательней будь». Я говорю: «Стараюсь»...
Потом мы перелетели на другой аэродром. Получилось так, что мне пришлось перелетать последним. Все самолеты улетели, остался один я. А пурга была. У меня - опытный механик, техник звена, тоже офицер. Говорит: «Давай, все готово. Все проверил». Ждем, когда нам разрешат вылет. А уже 1 января, и мы, конечно, немножко навеселе. Пурга метет. Техник выскакивает, натягивает чехлы на фильтры, и вдруг ракета. «Взлетайте быстрей, а то затянет!». Мы взлетели, и я никак не мог высоту набрать, пришлось на форсаже идти. Прилетаем, командир полка внизу встречает, кулаком машет. Дело в том, что этот техник, когда нас замело, надел на воздушные фильтры брезентовый чехол, а я и не обратил внимания, что он его не снял. Но ничего, уцелели.
Командир моего звена, Кононов Борис, погиб тогда, когда у меня было вылетов 20, и после этого командиром звена стал я. Его экипаж, механик, оружейницы, упросили меня написать на моей «девятке» «За Бориса!» Опознавательные знаки полка? Белая косая полоса на хвосте и синие коки винтов. Даже зимой машины в белый цвет н краили, а так и летали на зелёных.