Про  смертников мы знали. У них вдоль хребта  Большой Хинган, где основные трассы шли, были доты, и в них прикованные к пулеметам смертники сидели. Это мы знали. Но в авиации? Мы как-то на это дело не обращали внимания. Потому что нас протаранить, я говорю о Ил-2, это проблема была из проблем. Он идет 25 метров от земли, на бреющем полете. Ну, попробуй, протарань его? Чуть-чуть – и ты в земле. У истребителей и бомбардировщиков, может быть, и были такие случаи.

У нас был старший техник эскадрильи, старший механик, механик и потом еще техники по вооружению. Если положим, пару самолетов, все мы, как муравьи налетаем на самолет, вскрываем капоты.

Если планируется еще вылет, тогда мы делаем только внешний осмотр и боекомплект полностью пополняем и докладываем.

А если полет не предстоит, тогда мы снимаем оружие на чистку. И у нас там, около стоянок были "каптерки". В этих каптерках был необходимый инструмент.

Приборы эти: высотомеры, указатели скорости, вариометры, компаса. Это, по сути, второстепенное получилось у меня. Нас прислали, каждый из нас, независимо от звания и чина, каждый в 5 часов подъём, на аэродром бегом. На аэродроме наполнение водой гончарок, подогрев … гончарки зажечь, подготовить для заправки воду и масло, заправить бомбардировочные самолёты и доложить о готовности. Командир экипажа, техник экипажа, проверяет готовность машины.

На следующий день рано утром на аэродром налетели около тридцати немецких самолётов и стали бомбить наши самолёты. В это время техники готовили самолёты к вылету, поэтому ни один из них не успел подняться в воздух. В результате этой бомбардировки мы потеряли сразу семнадцать самолётов: пятнадцать сгорели полностью и два были сильно повреждены. Оставшиеся сорок три самолёта вылетели на задание. Один из лётчиков высказал предположение не подавал ли какие-нибудь знаки мужчина, работавший на поле. Командир полка сел в свой самолёт, поднялся в воздух и облетел окрестности аэродрома. Сверху он увидел потрясающую картину: посреди картофельного поля прополота стрелка, указывающая направление на наш аэродром.

Когда немецкие самолеты налетели, набросали на аэродром бомбы, и обстреливать начали… Стоянка была как по линейке, и у кого прострелили мотор, у кого шасси. Вывели из строя две или три эскадрильи. А четвертая была на опушке леса, и она сохранилась - немцы, наверно, не видели ее - четыре часа было, еще темновато, заходили они со стороны леса... Мы выскочили, побежали вокруг аэродрома, что бы попасть на стоянку, а он опять заходит и стреляет.

Вообще, это уникальный самолёт, он был предназначен только для одной цели. На нём нельзя было как, допустим, на бомбардировщике куда-то. Так у него совершенно правильное название - штурмовик. Он одномоторный, мог летать на небольшой высоте; причём, скорость у него очень маленькая, я уже точно сейчас не помню. Там стрелок-радист. У лётчика вперёд, а стрелок сидел спиной к лётчику и у него турель была, на ней стоял крупнокалиберный пулемёт. Если сзади истребитель ... Он и нужен был только для того, чтобы защитить лётчика от истребителя.

Время на ремонт у каждого самолета было разное. В полку неисправных машин было много. Иногда ремонтировали, иногда восстанавливали. Но все-таки основная работа заключалась даже не в починке, а в замене матчасти, у которой постоянно ресурс заканчивался, и мы меняли детали. Каждый день идет какая-то замена. Но с другой стороны, при должном и внимательном уходе Ил-2 - это очень надежный самолет. Кстати, мой последний штурмовик стоит на постаменте в Москве, когда его размещали, то меня вызвали в Москву, я «Илюшу» отрихтовал, покрасил и он до сих пор как новенький стоит!

Подъехали летчики, я им сказал про неразорвавшийся снаряд, он лежал в метре перед колесом Ила. Собрали людей, кто поблизости был, оттолкали самолет в сторону. Летчики сели и улетели. Пришел инженер по вооружению. Я ему говорю, что снаряд уже более получаса лежит, не разорвался. Подошли с ним осторожно, он внимательно осмотрел все. Потом отверткой открыл лючок в снаряде, а там вместо взрывчатки, какая-то дрянь напихана: железки, тряпье. Кто-то на немецком заводе работал на нас. А если бы взрыв произошел? Столько боеприпасов в этом месте было!

Один раз у меня самолет сел на вынужденную посадку. Это главный инженер Архангельского округа должен был лететь в Беломорский военный округ, а у моего самолета манометр не показывал давления масла. Но все же они взлетели, но я смотрю самолет делает один круг над аэродромом, другой. Думаю: это уж плохо. Была зима, холодно, у меня были завязаны уши на шапке, смотрю - самолет идет на посадку. Я быстро уши шапки развязываю и завязываю сверху. Главный инженер округа смотрит на меня (с завязанными ушами по волосам точно видно что перед ним девушка) и говорит: "Если была парнем, сидела бы на гаупвахте".

Все, полк больше не летал. А девятого мая, полк построили, и официально сообщили:

- Война кончилась!

Было очень тяжелое положение. Мы думали о победе, и было такое ощущение, нечем было воевать. Мы допустили ошибку, что не готовились по настоящему. Вот, как сейчас, Путин сказал: «Террористов сбивать и топить». И Хрущев тоже сказал: «Кто открывает огонь, противника - уничтожать!» Это было таким девизом, что люди были уверены в победе всегда. Это было, это сделали, это есть и будет. И сейчас, у нас, ракеты любого типа способны уничтожать противника на любом расстоянии.

Пришел шторм, ледяной ветер. Объявили тревогу, и мы все бросились к самолетам. Мой самолет относительно близко стоял, вместе с экипажем и механиком добежали до самолета, быстренько расчехлили. Один мотор запустили, другой мотор не запускается. Застыл уже…

Тринадцать истребителей, которые на аэродроме в тот момент находились, повредило. Штук 8 вообще в куски порвало, остальные просто осколками посекло. Погиб механик, оказавшийся у склада. Новые дома, что были построены в лесу, повредило. Не только стекло окон, но и косяки вылетели все. На станции Волосово, что в пятнадцати километрах, была школа, и к нам учеников привезли перевязывать - их осколками окон ранило.

В те дни у всех людей был общий настрой: мы все встанем на защиту своей Родины. Был большой патриотизм! Я ходил в военкомат, но меня не взяли в армию. Не знаю, что за причины, но так видимо нужно было…

Мне моя родная мамочка писала: «Доченька, миленькая, твои подружки поприехали домой, деток родят, а ты чего там остаешься? Я тебя не буду ругать за ребеночка». Много было таких писем. А я нет, - я патриотка, разве можно?

Когда мы выпускали Токарева в воздух, Гармаш с улыбкой посмотрел на меня: «Что ты волнуешься? Все в порядке - мы же все проверили. Все хорошо». Токарев слетал, вернулся. Сказал: «Отличная машина. Все хорошо». И так началась моя служба.

Запомнился мне и день - 7 июля 1942 года, не буду описывать все перипетии эвакуации под непрерывной бомбежкой юнкерсов. Поток беженцев - смешались военные и гражданские. На реке Дон переправа разбита. Я на машине двинулся вдоль реки на юг, достиг станицы Вешенской. Только переехал мост, как налетели девять юнкерсов и разбомбили переправу. В том числе и дом Шолохова. Но я задачу выполнил - доставил документы.

Взметнулось пламя, в воздух полетели где крыло, где колесо.… Тут налетевшие самолеты открыли пулеметный огонь. Щель рядом. Спрыгнули в нее. Лежу, чувствую, что на мне еще кто-то лежит, и странная мысль: «Если что, может, его не прострелят насквозь…»

Что самое трудное в работе механика? Самое трудное - это нести полную личную ответственность за самолет. Сейчас ответственность размазана на технико-эксплуатационную часть, а тогда механик головой отвечал за исправность самолета. Ответственность ложилась таким невыносимым грузом, что по мне лучше стрелком самому полететь, чем оставаться на земле и ждать возвращения экипажа.