Вольхин Андрей Иванович

До войны я жил в Свердловске, на Уралмаше. Закончил седьмой класс, когда началась война. Играл с ребятами в футбол, прихожу домой, отец сидит грустный: "Сынок, сегодня немцы на нас напали". Стали уходить на фронт знакомые, родственники, потом пошли похоронки. Ввели карточную систему. Мы получали по 200 - 300 грамм хлеба, рабочие по 400-500. Нашу школу переоборудовали в госпиталь и нас, выпускников попросили освободить ее от мебели и учебных пособий. За полтора дня в четырехэтажном здании мы оставили голые стены.

В декабре пришла повестка из военкомата, там спросили: - Желаешь быть летчиком? Я, конечно, согласился. До войны я много занимался спортом и имел второй разряд по спортивной гимнастике, поэтому всех врачей медкомиссии прошел легко. Последним был окулист. В кабинете стоял прибор: лампочка и по бокам шкала с цифрами от одного до девяти. Мне надели специальные очки, поставили призму, на шкале появилась красная линия. Врач сказал смотреть точно на лампу и говорить цифры, куда отклоняется красная полоска. Я смотрел, полоска колыхалась в районе 3 - 4. Потом меня что-то отвлекло, посмотрел в сторону и сдуру сказал врачу 9. Врач нет, чтобы еще раз проверить, написал косоглазие. В военкомате сказали, что в летчики не гожусь, но если есть желание, можно пойти в авиационное училище, учиться на механика по летному вооружению. Я говорю: - С удовольствием.

23 февраля, в День Советской армии нас собрали, помыли в бане и строем повели на вокзал. Для нашей группы были выделены товарные вагоны. Крыша есть, но пол голый. Кто-то из родителей нашел на путях состав, груженный большими свя зками соломы, и они бросили нам в вагоны по нескольку штук. Так мы ехали до Троицка, Челябинской области, где находилось наше училище. Программа обучения до войны длилась три года один месяц, но в военное время программу сократили до года и двух месяцев, после окончания обещали присвоить звание лейтенант. Учились ежедневно по двенадцать часов. Изучали теорию в классах и практику на аэродроме. Изучали не только ИЛ-2, но и Пе-2, истребители, и немецкое вооружение нам показывали и даже американское. Учили хорошо. Кормили неплохо, конечно, не досыта, но лучше, чем на гражданке. Моему другу еще по Свердловску, Николаю Беспалову мать прислала денег. Мы их тоже потратили на еду.

Был июнь 43-го, оставался один месяц до конца обучения, когда нам зачитали приказ: выпустить курс из училища, с присвоением званий сержанта. Мы очень расстроились, но ничего не поделаешь. Меня и еще пять человек, закончивших обучение на "отлично", оставили в училище преподавать. Остальных ребят, пока не пришла разнарядка с фронта, отправили на сельхозработы. За училищем были закреплены поля, где курсанты выращивали овощи для нашей столовой.

Я очень хотел попасть на фронт, за Родину, за Сталина и писал начальнику училища рапорты. Он же отпускать меня не хотел и уговаривал остаться. Отличный был мужик и у меня с ним были хорошие отношения, только имени теперь не помню. После очередного рапорта он согласился. Подвел к большой настенной карте, на которой был закреплен булавками красный шнур - линия фронта. Говорит: - Хорошо, выбирай, на какой фронт хочешь пойти. Я смотрю, линия фронта у Киева, написано: I-й Украинский фронт. Вот, говорю, сюда. Я упросил начальника отправить моего друга, Николая вместе со мной. Нам выдали денег и мы поехали. Пока добирались, Киев уже освободили наши части. Мы прибыли на I-й Украинский во 2-ю воздушную армию, где нас раскидали по разным полкам. Я попал в 155-й гвардейский штурмовой авиаполк. Меня сразу назначили старшим механиком по вооружению, я отвечал за звено ИЛ-2 - четыре штурмовика. Дали в подчинение четверых: двое мужчин, двое женщин. Они могли разобрать оружие, почистить, подвесить бомбы. В устройство, тактико-технические характеристики мои подчиненные особо не вникали. Нашей задачей было загрузить перед боевым вылетом каждый самолет четырьмя стокилограммовыми бомбами, проверить и зарядить, а если нужно, то починить оружие: пулемет ШКАС и пушка Волкова-Ярцева в каждом крыле, и пулемет Березина у бортстрелка. Ближе к концу войны стали поступать реактивные снаряды - РСы.

Снабжение у нас было хорошее, на обед суп давали, второе. На Западной Украине многие даже еду на самогон меняли. В Польше тоже. Я своим говорю: "Что вы делаете, вас же отравят!" Они отвечают: "А мы сначала хозяину наливаем, потом сами пьем".

На крыльях штурмовиков были специальные крепления, на которые мы ставили "тягу" - устройство, типа лебедки, с помощью которого поднимали и подвешивали бомбы - по две на крыло. Однажды, после бомбежки или обстрела, не помню, этот подъемник вышел из строя, и, до конца войны мы бомбы подвешивали вручную. От этих дел я себе заработал блуждающую грыжу, тридцать лет с ней мучился.

Немцы обстреливали и бомбили наши аэродромы. Меня три раза заваливало землей, один раз ранило в ногу. Вроде небольшие дырки, забинтовали, и в госпиталь я не пошел, но через два дня нога распухла выше колена и сильно болела. Когда стало невмоготу, врач сделал крестообразные надрезы на ранах и выковырял два осколка - маленькие, гнутые, очень ржавые проволочки длиной миллиметров пять, не больше. Сразу полегчало, и через пару дней я вышел на работу.