Ни одна немка, никто не жаловался. А то они врут сейчас. Они даже их не обижали. Вы б посмотрели, какие они были. Желтые. Зубы такие большие передние. Видно курят. Да некрасивые такие. Одеты по-простому. Я бы хотела сказать что в Германии люди жили по разному. Вот гестаповцы жили хорошо, а простые люди жили похуже.

Однажды под Сталинградом я как-то пятые сутки не спала, и тут в санпропускник завели очередную партию раненых, человек сорок, и я по инструкции спрашиваю у первого: «Шапка-ушанка есть?» При этом я вдруг склонилась над столом, и не могу в себя прийти. Сквозь сон слышу, как раненые смеются, а голову поднять не могу. Слышу, что замполит зашел в землянку и говорит им: «Ребята, не смейтесь, она пятые сутки не спит». Тут я схватилась и на автомате опять спрашиваю: «Рукавицы есть?» Они опять смеются. Так что доставалось нам хорошо. Но помогало то, что среди медсестер были женщины старше нас, молоденьких, они нас заменяли, это сильно облегчало службу.

А в 1942 году недалеко от госпиталя упала мощная бомба,  так взрывной волной выбило дверь в ту палату, где я находилась, после чего поднятой бомбой землей меня сильно ранило. Я получила ранение головы, позвоночника, и мелкие осколки впились пальцы на правой руке. Вскоре на руке началась гангрена, и ее хотели ампутировать, но тут вмешался Алексей Александрович Голосов, который наш госпиталь как хирург эвакогоспиталей Ярославской области, и тем самым мне руку спас.

А главный хирург сказал: «Когда немец разбомбит деревню, он будет обстреливать лес. Он понимает, что люди побежали в лес, и будет стрелять по лесу.» И точно так и было: мало того, что немец бросал зажигательные бомбы на деревню, так он еще и стрелял из пулемета по людям. Когда мы лежали в землянке, как он начал строчить с пулеметов по опушке деревни. И попала одна очередь в нашу землянку. А мы там уже в три ряда лежали, потому что народу было порядочно: человек пятнадцать, наверное. И хозяйка дома тут же была, и я тут с ними же была, и два фельдшера было. В общем, друг на друге прижались кое-как. Так верхнюю женщину ранило тогда в бедро с пулемета. Мне на всю жизнь запомнилась эта страшная история, эта бомбежка.

Что такое голод, я объяснить не могу. Это такое чувство… истинно голодный человек есть ничего не хочет, он только хочет хлеба. Ни гусей, ни уток, ни ананасов, хотя бы запах хлеба. В армии появились новые блюда – это хряпа и дуранда. Хряпа – это, как сказать, под Ленинградом были огороды и вот, когда рубят капусту на засолку, остаются черенки, вот из этих черенков мы делали щи. А дуранда – особо секретное кушанье. Туда входили жмых и еще что-то. Очень вкусно.

Первый мой раненый был летом, под Москвой. Мы сидели в траншеях, и мне сказали, что в кустах лежит раненый. Я туда. А это нейтральная зона. Пройти никто не может: снайпера тут же снимают. На мне была плащ-палатка, я подлезла к этим кустикам. Увидела, что у парня весь кишечник на улице. Наложила материал, забинтовала и на палатке по нейтральной зоне приволокла к траншее, за что получила под жопу коленом. Командир роты сказал: «Ты куда его приволокла? Там бы он и лежал! А здесь мы его куда денем?» Не надо было его трогать. Сзади шел санитарный взвод, который бы его подобрал и оказал помощь.

Пришел приказ сворачивать медсанбат и грузиться на корабль. Всех уже отправили и грузили последнюю машину. А бои ещё идут. Тут какой-то моряк: «Сестрёнка, помоги!» Я спрыгнула, схватила его. С машины у меня его взяли, подтянули, а шофёр не слышал и поехал. Моряка взяли, а я осталась, одна. К счастью, подъехала машина начсандива, он открыл дверцу и кричит: «Ты что тут?! Скорей в машину, сейчас взорвут мост!» Я нырнула в машину, ноги ещё на улице, а машина уже рванулась. Только мы проехали мост с большими красными перилами, как его взорвали.

Я ползала по передовой, пытаясь оказать посильную помощь раненым. Немцы видели, что ползает девчонка, смотрели и не стреляли. Часто махали рукой и звали к себе. Но иногда после кровопролитной атаки, обозлённые, не давали возможности даже высунуться из окопа, сразу открывали огонь на поражение. Тогда приходилось дожидаться темноты, чтобы собрать раненых, но многие не доживали. После очередной атаки поползла оказывать помощь раненым. Ползёшь от бойца к бойцу и видишь, что у одного есть надежда выжить и радуешься, а у другого никакой – плачешь и утешаешь, что сейчас за ним придут.

В темноте я подползла к одному раненому, стала его трогать и спрашивать: где у тебя там и что? И вдруг тот как закричит по-немецки: "Рауш швайне райс!" Я аж присела на колени от этого. "То би швайн! - кричит он. - Рауф!" Я знала немецкий язык, поняла, что этот немец сказал, и очень испугалась. Но я встала и пошла. От страха я запуталась и не знала, куда мне и идти. Вдруг этот немец вытягивает пистолет, я поворачиваюсь, и он стреляет в мою сторону. Пуля пролетела у меня над головой, сбила мне шапку, и я упала от страха. Сколько я так пролежала, не помню.

А я для тети вез с собой кое-что из продуктов, но решил, что этого мало. На Невском работали такие небольшие базарчики, и на одном из них я за тысячу, что ли рублей купил тарелку холодца. Прихожу в ее подъезд, нужно подняться на четвертый этаж, а пройти невозможно – сплошной каток. Ведь все люди выливали из квартир прямо на лестницу и все это замерзло… Что делать, взялся за перила и пополз. По пути четыре трупа видел… Вхожу в ее квартиру, а у нее ни деревянного пола не осталось, ни мебели, ничего, все в буржуйке сожгла… Сама худая-худая и голодная…

Походным маршем мы двигались к фронту, а навстречу, нескончаемым потоком шли люди, запыленные, кое-как одетые, с узлами и узелочками, хмурые, печальные, уже познавшие ужас войны. Вместе с населением шли и военные, не знающие, где их часть и что с нею. Все говорили, что их часть уничтожена, и только они остались живы. Картина была удручающей, но армия есть армия, и мы продолжали двигаться на запад, чтобы занять оборону на за­данном рубеже и остановить наступление противника.

Когда началась блокада, нам было очень и очень сложно. Надо было привозить воду. Недалеко от госпиталя находился круглый пруд. И вот мы туда ездили за водой: на специальные санки или салазки ставились молочные бидоны - мы впрягались и тащили. Таким образом, каждый обеспечивал своё отделение, мы в частности - операционную. Потом надо было поддерживать свет. Всю войну с освещением были большие проблемы. У нас был свой движок. Но он обеспечивал светом в основном операционную. В палатах, особенно ночью, стояла почти полная темнота. Только на столе у сестрички стояла плошка, наполненная похожим на вазелин маслом с плавающим в нём фитильком.

Радио в Ленинграде почти не говорило. В основном оно включалось, когда передавались сводки с фронтов. Каждый раз когда радио включалось, все бросались к нему. Слушаешь во все уши: какой город освободили, как продвигаются войска. После девяти часов вечера радио отключалось и никогда ничего не говорило. И вот, кажется, девятнадцатого января 1943 года я уже собиралась ложиться спать, в одиннадцать часов слышу, что радио, кажется, заговорило. Я подошла поближе, смотрю, да, говорят: "Слушайте извещение". Слушаем. И вдруг начали говорить, что прорвали блокаду

Слово "резерв" означало лишь то , что ИПТАПы часто перебрасывались и переподчинялись, направляясь туда, где обстановка была наиболее трудной, Обычно такая бригада состояла из трех полков, вооруженных 76- или -57- миллиметровыми орудиями , которые перевозились мощными "студебеккерами" американского производства. Батареи ИПТАПов , как правило, размещались на танкоопасных направлениях переднего края и вели стрельбу по танкам прямой наводкой. Разумеется, танки не оставались в долгу и первым делом своим огнем стремились подавить нашу противотанковую артиллерию.

Подробнее... Комментарии (1)

У меня была санитарная сумка, противогаз, фляжка, которая была всегда со спиртом. Это всегда было у меня. Потому что тяжело ранит, вот дашь ему немножечко хлебнуть, и он как-то воспрянет. Или ранит в голову, повязку делаешь - разрываешь пакет индивидуальный, перевязываешь, а кровь все равно течет. Другой пакет разрываешь, намочишь спиртом, и чтобы…он же может опять упасть на землю, ему еще вторую вот так вот приложишь, завяжешь, чтобы от всякой заразы спасало, чтоб дезинфицировать. Был еще у нас красный стрептоцид, чтоб мы им давали выпивать, он как-то обеззараживал.

Мы постоянно голодали. Нам в сутки выдавали всего лишь по сухарю или кусочку хлеба. Но мы продолжали работать. Съедим по сухарю, выпьем стакан кипятку, - и снова беремся за дело. Очень помногу работали. А раненые ведь не спрашивали, кушали мы сегодня утром или нет, устали или нет. Их интересовало одно: как бы поскорее им бы оказали помощь. Всегда стонали: "Сестра, помоги-ииии!" Такая обстановка была: не знаешь, к кому и подойти. А нас было всего четыре медсестры, которые их обслуживали. Но мы молодые были и никогда им не отказывали.

Вот единственно чего временами не хватало, так это крови. Сколько я ее сдала… Временами аж синяя ходила, ведь зачастую положенное время после предыдущей сдачи еще не прошло, а опять нужна кровь. И идешь и сдаешь, а что делать, если больше не у кого взять…

Когда началась операция по снятию блокады, и наш фронт пошел на запад, мы тоже снялись и пошли. В начале в Красное Село потом в Ропшу. Из Ропши в Кингисепп. Прибыли в Кингисепп, там уже ждут раненые лежат на снегу. Под госпиталь выделили большое кирпичное здание у моста через Нарву. Все стёкла в нём были выбиты. Мы срочно наносили в помещения сено, солому. Стали скорее заносить раненых и класть на полу. Лишь бы скорее принести с улицы. Окна забили фанерой. Оставили только маленькие форточки.

Я сразу же подбежала к зенитчицам и сказала: "Дайте мне машину. У меня начальник госпиталя раненый". Они мне сказали: "Хорошо! Но вы и нашего одного возьмите тогда". Договорились. Я положила нашего начальника госпиталя в кузов машины. Но там много еще свободных мест оставалось. Я решила этот шанс использовать и громко так крикнула: "Кто может прийти еще и сесть в машину? Места в кузове есть!!!"

В одном из таких поездов нашего "Эвакопункта" начальник разрешил в ящиках под классными вагонами держать кур. По этому у них всегда были свежие яйца. Помню, мы стояли не далеко от них, и наш начальник пошел, по каким-то делам к начальнику того поезда. Возвращается он, несёт яйцо и рассказывает нам про кур в ящиках под классными вагонами. Видимо из-за этих кур поезд порекомендовали писательнице Вере Пановой. Она проездила на нём около недели. Потом эти куры появились в её повести "Спутники", по которой был снят известный фильм "На всю оставшуюся жизнь".