Борцова Тамара Андреевна

Детство

Родилась я в старинном русском городе Павлово на Оке. Жизнь этого города описал в своей книге В. Короленко. Издавна здесь занимались металлообработкой: кустари дома делали замки, впоследствии появилась фабрика Теребина, производящая ножи, вилки, и артель Штанге. Металлическая пыль с кожи рук не смывалась, и даже в праздники у большинства мужчин были черные руки. Мои родители в город приехали перед Революцией, жили в гражданском браке более тридцати лет и официально оформили брак только после Великой Отечественной войны. Отец, выходец из крестьянской семьи, оставил в деревне первую жену и двоих детей. У матери отец был дьякон, и она часто, когда с моим отцом ссорилась, называла его лапотником, кичилась своим благородным духовным происхождением. От первого брака у матери было две дочери, к которым мой отец относился нисколько не хуже, чем к своим дочерям, - а было нас четверо.

Росла я в большой семье - кроме родителей, шесть дочерей и бабушка. Мать не работала, с утра до вечера занималась домашним хозяйством: готовила, шила, перешивала, вязала, штопала. Она не выносила безделья и всячески прививала нам трудовые навыки. Каждая из нас имела свои обязанности - мыли полы, ухаживали за цветами (помнится, у матери был большой фикус), гладили, чистили посуду, носили воду, ставили самовар, чистили картошку и т.д. Мать строго следила, чтобы все было сделано хорошо и вовремя. Не любила ходить в гости, сама же охотно угощала всех чаем, который пила по нескольку чашек, обязательно свежий и из самовара, испускающего пар. На спинке стула у нее, как правило, висел ремень, которым она устрашала нас, если мы вели себя неподобающим образом.

Детство было часто голодное, особенно в тридцатые годы, когда я, ложась спать, мечтала о каше. С большим удовольствием ели супы из свекольных листьев, крапивы. Часто приходилось стоять в очередях, чтобы получить хлеб по книжкам или талонам. В школе с нетерпением ждали тарелку горохового супа или кусок булки.

В субботние дни топили свою баню, и мать с утра до вечера оттуда не выходила - мыла нас, четверых девочек. Отец или старшая сестра Тоня приносили нас и уносили после мытья домой. Потом мама стирала, приходила вечером розовая, распускала свои черные волосы для сушки - небольшая, аккуратная, она казалась тогда мне очень красивой.

Любила я субботние вечера. Отец, выпив стаканчик водки, любил петь. Его любимая песня была о чайке, которая умерла, "трепеща в камышах", еще чаще он пел непонятную мне тогда песню: "Я помню комнатку уютную, когда сидели в ней вдвоем, и алы губки целовала и называла милый мой... Увлек, увлек ты для забавы, а сам другую полюбил"... Почему-то долго слово "увлек" было для меня загадочным и непонятным. Когда мы подросли, то пели вместе с отцом песню о Буденном и "Вихри враждебные", сидя у печки, где весело потрескивали дрова. Отец говорил: "Лучше моих девчонок нет". Не в пример матери, он был добрым, сердечным человеком, очень любил нас. Часто летом я ходила с ним в лес. Вставали рано, шли по росе. Он находил место, где было много земляники, и я с удовольствием собирала в кружку спелые красные ягоды, а затем высыпала в корзинку. В нашем доме всегда было земляничное, ежевичное, малиновое варенье - последнее особенно любила мать.

Матери все подчинялись беспрекословно, в том числе и отец - этот великий труженик, который, имея большую семью, один работал, а по утрам еще и носил воду, дрова. Работая штамповщиком, имея четырехклассное образование, он трезво разбирался в политике, был всеми клеточками своего тела за советскую власть, обладал ораторскими способностями. Старшие сестры помнили его совсем молодым, с усами пшеничного цвета. Будучи красногвардейцем, он приезжал домой верхом на коне, и мать вплетала красные банты в гриву его лошади. В результате производственной травмы, незадолго перед Отечественной войной, у него раздробило штампом левую кисть, и он вынужден был оставить тяжелую, но любимую работу и перейти в истопники, начал пить. Мать часто его ругала, а заодно и нас.

С шестого класса я много времени стала проводить в театре юного зрителя, который организовали при городском драматическом театре. В ТЮЗе было двадцать мальчиков и девочек, хорошо учившихся, так как было условие: если получишь двойку, тебя сразу исключат из этого увлекательного кружка. Пять лет, проведенных в ТЮЗе, с шестого по десятый класс, были интересными и запоминающимися. Я даже твердо решила стать артисткой, но подвела буква "р", которую я так и не научилась выговаривать до конца своей жизни. Когда я пришла "на пробу" к режиссеру театра Борскому, при чтении отрывка из "Бориса Годунова": "Тень Грозного меня усыновила, Димитрием из гроба нарекла, вокруг меня народы возмутила и в жертву мне Бориса принесла", - моя картавость ярко проявилась и мне сказали: "У тебя, девочка, много метала в голосе, но нужно выговаривать все буквы, только тогда можно избрать профессию артистки". На этом моя мечта о театре и кончилась.

Первой моей ролью в ТЮЗе бал мальчишка-беспризорник по кличке Мышонок в пьесе "Лягавый". Помню, как я волновалась, когда перед открытием занавеса драматического театра мы - беспризорники сидели у стола за починкой обуви, и я должна была произнести первую фразу. Я ее как-то пропищала, и в зале сразу возник смешок. Потом голос окреп, всегда произносила слова отчетливо и громко, не боялась аудитории. Пребывание в ТЮЗе впоследствии сказалось на моих ораторских способностях: я, как правило, говорила без написанного текста, смотрела в зал и меня слушали с вниманием, помогало и чувство юмора. Потом была роль Ришки-малышки в "Рыжике", а позднее играла хозяйку корчмы в отрывке из "Бориса Годунова", сваху в "Женитьбе" Н.В. Гоголя - эта роль особенно мне удалась.

Нас, тюзовцев, часто привлекали к массовым сценам в постановках профессионального театра. И тогда я поздно возвращалась домой, шла по темной улице, осенью увязая в грязи, теряя галоши. Однако к урокам всегда была готова, за исключением решения трудных задач по алгебре - придя в класс, я списывала решение у своей подруги Нади Савиной. Бывало так, что задачу удавалось решить двум-трем сильным в математике ученикам, и когда преподаватель Александра Петровна видела, что у меня тоже решена трудная задача, она вызывала меня к доске, чтобы я повторила решение. Порой говорила: "Молодец, хоть и срисовала, а с умом". Любили меня учителя литературы и немецкого языка, на их уроках я всегда с увлечением, с выражением читала стихи. Мальчишки говорили: "Этой пуговице легко ставят пятерки".

Как правило, каждое лето я уезжала в пионерский лагерь, иногда жила там по две смены. Сначала лагерь был на Оке, около деревни Чулково - бывшая дача князя Голицина. Это был белый кирпичный дом, в котором мы и жили. Когда туда приезжали, стены от комаров были темные, действенной борьбы с комарами не было, поэтому все мы ходили с волдырями и расчесами. Много купались в реке, вечерами жгли костер, пели песни. Потом лагерь построили на Свято-озере - здесь были деревянные бараки. Всегда ездили со своими наволочками от матрасов, их набивали сеном и спали. Имея сильный голос, я вместе с подругой Люсей В. была запевалой. В пионерлагере нравилось, но по дому скучала, и большим праздником был приезд матери или старшей сестры Аннушки. (Тоня рано, в 18 лет, вышла замуж).

Хорошо помнится первая моя поездка из дома и тоска по нему. Мне тогда было лет семь, и меня отправили на родину отца в деревню Урюпино, за 35 км от дома, к его сестре тете Дуне (родители называли ее "милая моя" за частое повторение этих слов). В доме были бревенчатые, чисто вымытые стены, чистые белые полы, вдоль стен лавки и такой же стол, около дома большой сад с яблоками. Но я страшно тосковала по дому, тихонько плакала в саду и рада была, когда меня обратно повезли на лошади в город. Помню, что шел целый обоз, и я лежала на телеге, укрытая пальто.