Карпенко Нинель Ивановна

Я, Карпенко Нинель Ивановна, родилась первого мая 1925 года в Ленинграде на Кондратьевском проспекте. Мой отец, Иван Устинович, был страстным коммунистом. Инвалид гражданской войны, он умер, когда мне было четыре года. Помню, что последнее время он работал директором бань. Мама, Пелагея Михайловна, до папиной смерти была домохозяйкой, а с 1931 года работала кондуктором. Всего у родителей родилось одиннадцать детей, но остались только мы вдвоём с братом. Алексей был на четыре года старше меня. До войны он работал на "ЛОМО", тогда называвшимся Государственным оптико-механическим заводом - "ГОМЗ". Ещё он учился в училище на художника. В августе 1941 года он добровольно ушел в армию. 24-го сентября 1944 года Алексей погиб под Таллином.

Сперва мы жили на Пороховых. Там, на берегу реки Луппа, стояла баня, которой руководил мой отец. Потом мы переехали на Среднеохтинский проспект. Там, на улице Панфилова, находилась моя школа №28. Наш дом стоял рядом с баней между Большеохтинским и Среднеохтинским проспектами. После окончания семилетки я поступила в фельдшерско-акушерскую школу, которая находилась в больнице Карла Маркса. После окончания первого курса летом 1941 года мы должны были пойти на каникулы, но в связи с началом войны никаких каникул не было. Всё лето, вплоть до октября месяца, мы продолжали учёбу и закончили экстерном второй курс. Нам присвоили звания медсестёр, и я в шестнадцать лет ушла работать медсестрой в больницу Карла Маркса.

22-го июня мы с подругой были на даче у её тётки. Отдыхали, а потом смотрим, чего-то залетали самолёты. Думаем: "Господи, чего это они сегодня разлетались?" Вдруг прибегает соседка и говорит: "Девчонки, война началась". Мы говорим: "Какая война? Да не может быть". Она говорит: "Да, война объявлена нам. Собирайтесь, отправляйтесь в город". Мы приехали в город, кругом народ собрался у репродукторов. Молотов произносил речь. Мы, конечно, рты разинули. Всё это было и страшно, и интересно. В понедельник мы пошли в училище, где нам и сказали, что мы на каникулы не распускаемся, а продолжаем учёбу.

Мы, конечно, были немного напуганы, но ещё не могли понять, что это такое, ну что там, нам было всего по шестнадцать лет. Потом вы должны понять, что в то время шестнадцатилетний был ещё ребёнок. Сейчас шестнадцатилетний - уже взрослый человек, а мы рассуждали ещё как дети. Вначале для нас всё это было как игра. Начались налёты. Мы стали носиться на крышу, гасить эти зажигалки. Когда загорелись Бадаевские склады, мы забрались на крышу и смотрели на это зарево. Помню, что они очень долго горели, очень долго. Наш район тоже бомбили. Здесь же, вдоль набережной Невы, стояли сплошные заводы. Первой бомбили фабрику "Возрождение", потом завод шампанских вин, потом завод Сталина, "Красный Выборжец", Свердлова. Но все они продолжали работать. Я сама видела, как на завод Сталина заходили искалеченные танки, а выходили починенные уже вместе с экипажами. Всё это нам было интересно и страшно.

В октябре я стала работать сутками. Бомбёжки продолжались. Бывало, идёшь на работу, дом стоит. Через сутки возвращаешься, дома нет - одна зияющая дыра. Наш район часто подвергался артиллерийским обстрелам, особенно Финляндский вокзал: откуда велась эвакуация жителей к Ладожскому озеру. Тревог было больше, чем отбоев. Не успеют сыграть отбой, как снова тревога. Но я тихонечко, как-то по подворотням, но всё же добиралась до работы. Правда, наш заведующий отделением, Николай Григорьевич Сосняков, меня всегда ругал. Но мы уже как-то привыкали к обстрелам. Когда эта "Берта" начинает стрелять, идёшь слышишь, ага, свистит над головой. Ну, слава Богу, значит пролетит дальше - можно идти.

Кроме бомб, с немецких самолётов разбрасывали листовки. Их собирали и сжигали. Что в них писалось, я не знаю. Ни одной из них я не подобрала и не читала. Мысль о сдаче города даже в голову не приходила. Наоборот, мы всё время надеялись и ждали, что нас освободят.

Больница Карла Маркса стояла на берегу Невки. Сейчас там, по-моему, располагается какая-то техническая поликлиника. Наша больница была гражданской. Я получала рабочую карточку. Работала сутками. Приходила утром к девяти часам, а на следующий день в девять часов сдавала смену. В основном работала сутки через двое, а иногда сутки через сутки - как получалось, если очень много раненых. Потому что от бомбёжек люди поступали прямо с улиц: это были и взрослые, и дети, и военные. На Неве и Невке стояли корабли Балтийского флота. Немцы старались бомбить флот. Если они бомбили флот, то и нам попадало. Так что больница стояла без стёкол. Окна забивали фанерой. Палаты освещались коптилками. Вначале для отопления стояли "буржуйки", такие в виде бочки. Потом установили небольшие кирпичные печи с выводной трубой в окошко.

Палаты у нас были всякие. Были и на шесть, и на шестнадцать человек. Одна палата была на двадцать человек. Наше хирургическое отделение было, по-моему, на 80 или 90 человек. Палаты были мужские и женские. Военные и гражданские лежали вперемешку. Военные к нам поступали или с улицы, или с кораблей. Когда лежали с кораблей, то было неплохо всем раненым, потому что с кораблей приносили еду и подкармливали, конечно, не только своего, но и всех. Детского отделения как такового не было: если привозили с улицы детей, то они лежали вместе со взрослыми. Я до сих пор помню шестилетнего Славика. Мы его звали Слива. Ему оторвало ногу. После проделанной операции он ещё долго жил у нас в больнице. Потом уже его отправили на Большую землю.

Машин скорой помощи я что-то не помню. Раненых доставляли на разном подвернувшемся транспорте.

Как вы знаете, блокада замкнулась восьмого сентября. Голод начался только в октябре-ноябре, потому что люди ещё жили старыми запасами. Самыми голодными были декабрь и январь. Не было ничего, кроме кусочка хлеба: маленького-премаленького, мокренького зелёненького. Нам запасов было делать не из чего. Мать работала кондуктором, а в последнее время лежала в постели и на работу уже не ходила, ходила только я. И у нас, кроме хлеба, не было ничего.