Кириченко (Кудрявцева) Вера

- Я родилась 18 августа 1920 года. Сперва мои родители работали в деревне Раково Калининской области, - в то время они были «середняками». А потом, в тридцатые годы, отец приехал в Ленинград и они там устроились работать. Отец работал на деревообделочном, мать - на «Скороходе». Я же сперва училась в школе, но так как переехала из деревни в Ленинград, то моё образование было очень низкое, и меня перевели несколькими классами ниже. Потом я пошла работать на фабрику «Скороход» и стала учиться в средней школе молодёжи. На фабрике я была комсоргом цеха, а цех был большой - 2-й закройный цех. И вот до сорок первого года я училась, закончила девять классов - и тут война.

Из нас, из рабочих никто не ждал войны: мы не ждали, не знали, что она будет. Финская война нас в Ленинграде никак не затронула, абсолютно. Как работали - так и работали спокойно. А 22 июня 41 года - шок. Вы знаете, как-то даже и не думалось: как и что, что будет дальше, как нам жить и что делать… Но когда объявили вот это всё, все просто бежали на фабрики и заводы, на свои места. Поэтому мы все прибежали на фабрику: все смены, потому что мы посменно работали.

А.С.: - Вам тогда было 19 лет?

- Нет, мне уже было 20 лет. Ещё у меня две сестры, обе младше меня на десять лет. Перед войной они закончили занятия в школе и уехали в деревню к бабушке в Калининскую область: так всегда летом отправляли всех детей, у кого было куда, - и вот они там были. Когда началась война, отца эвакуировали (у него бронь была) в Казань, а мать после окопов поехала к ним, и там они до 43 года прожила, - а потом они поехали в Казань, к отцу. Пока они жили в деревне, там им тоже приходилось работать, хоть они и девчонки: и колоски собирать, и убирать - они всем помогали. А когда приехали в Казань, так сложилось, что они в школу пошли. Одна из моих сестер, Ида, он покрепче была, - она и в школе помогала, и продуктами занималась… Так она колени поморозила себе. Им тоже досталось…

А.С.: - Сами Вы что думали? Сколько продлиться война, чем она закончится?

- Да знаете, не думалось. Работали, делали всё, что надо было. Сказали - «надо», значит так и надо. А о том, что когда она кончится, когда это будет…
Сразу же стали организовывать, стали собирать добровольное народное ополчение, 2-ю ДНО Московского района - и конечно молодёжь в основном пошла вся на фронт. А нас организовали в медсанбат, и уже в июле месяце нас эшелоном отправили под Лугу, и там высадили. Знаете, я же не была непосредственно в боях, но раненых у нас было очень много. Было очень много раненых, врачи не успевали справляться, мы не успевали сгружать и разгружать этих раненых. Не только в палатке а и около нее кругом были раненые, лежали на носилках. А тут уже немец наступает, приходит командир (я уж не помню кто), и говорит: «Что вы стоите, уже немец вот-вот!» А мы всё стоим, нам их некуда деть, но мы не можем их бросить! Уже когда последние партии раненых привозили, медсёстры заходили, кололи их прямо в машине, кому это необходимо было - и отправляли их дальше, дальше. Вот так было!
До сентября мы там были, а потом всю дивизию собрали на пароход и перевезли в Ленинград.

А.С.: - Как переход морем прошёл до Ленинграда, спокойно?

- Спокойно. Ночью, со всеми затушенными фарами и огнями. Ничего, спокойно прошёл!

А.С.: - Чем вас эвакуировали? Санитарный транспорт был, или на боевых кораблях?

- На кораблях, а на каких я не знаю. Нас погрузили ночью и привезли ночью - и всё. Какие корабли? Наверное, военные, какие же там ещё!

В Ленинграде медсанбат расформировали, - он был очень большой, а его сделали маленьким и нас, десять человек, оставили учиться на медсестёр на шестимесячных курсах. Знаете, клуб Капранова был, больница Коняшина, - и вот при больнице Коняшина были курсы. Как говорили у нас, «РОККовские 6-месячные курсы», - от «Российское Общество Красного Креста».

Во время Блокады было очень трудно. Ведь как тогда получилось? Мы вернулись в сентябре, нас оставили в Ленинграде учиться, а родителей у меня уже не было, они уже уехали, - и я фактически в Ленинграде осталась одна. Уже в наш район где я жила, Московский, проходить без пропуска было нельзя. У нас там мост стоял, - может быть знаете: Московский, к Пулково, - и там уже проходить нельзя было, надо только по пропускам. Здесь уже были заставы! И где моя улица была, там я перелезала через амбразуру в баррикаде, чтобы не обходить, лишний шаг не делать, - потому что мне было очень трудно. Ну что эти 250 грамм смешанного с землёй хлеба, и всё? В том месте, где мы учились на медсестёр, там была столовая: иногда мы суп какой-то ели чечевичный, всё это по карточкам. Ну, карточки отрезались у нас там, и вот так мы жили. За всю войну, за все эти годы, наверное именно Блокада была самое тяжёлое.

- С.А.: - А в Блокаде - это был именно голод или всё вместе: бомбёжки…

- Все вместе. Ведь например Пулково - тут, за Пулково, уже были немецкие войска. А сколько людей падало, сколько умирало! В своей квартире, где я жила, в коммуналке, муж и жена умерли от голода. Мы сами с соседкой возили их на Волковское кладбище, там закопали их. А идёшь (приходилось же на курсы ходить): там упал, там лежит. Стоишь в очереди за хлебом - тоже упал человек. И потом, когда начинают их собирать, на машину складывают - и как они застыли, так их и положили: куда нога, куда рука… Жутко было вообще-то. И обстрелы, бомбёжки, - всё, что хотите. Всё было!

А.С.: - Вы тогда считались военнослужащей?

- Нет, тогда ещё это было добровольное народное ополчение. Нас обеспечивал «Скороход», мы ещё не были военнослужащими. Обмундировали нас ещё в медсанбате, - и обмундировали нас хорошо: и сапоги были не фетровые, и гимнастёрки, и шинели, и шапки. Но присягу мы там не принимали. На курсах я училась до сорок второго года, а в феврале нас уже взяли в Госпиталь №2234 на Ладогу, где я и стала работать медсестрой. Тогда, уже в феврале месяце, мы приняли присягу и стали считаться уже военнослужащими. Госпиталь как раз организовывался, его начальником был Смольников, - и вот нас, 10 человек, туда привезли. К этому времени там были уже люди, и нам говорят: «Господи, что вы девяностолетних старух привезли?» Кожа да кости были, - а надо было работать. Врачи потом мне говорили: «Мы думали, ты не выживешь», - в таком я была состоянии. Мы же все такие тощие были, что, как говорится, дунул ветер - и мы повалились. Но что интересно, когда нас привезли, там был такой начпрод Зеленский, и он говорит: «откормить!» Ну что значит - откормить? Нам дали котелок борща или супу, и мы с радости (столько еды!) съели и думаем: пойдём, ещё про запас возьмём. Повесили в палатке котелочек - а вдруг завтра не будет? А ведь этого же делать нельзя было! Некоторые ничего перенесли, потому что они семьями жили, а в семьях всегда, знаете ли, легче. А так как я была одна, то у меня от этого начался дистрофический понос, дистрофическая дизентерия, - как её ещё назвать? Вот после мне врачи и сказали: «Мы думали, ты не выживешь». Но при этом я ни одного дня не лежала!