Лаздина Валентина Михайловна

Я Лаздина Валентина Михайловна. Родилась 16-го марта 1919 года в Петрограде в доме на углу Вознесенского проспекта и ул. Декабристов. В котором живу и по ныне.

Мой отец Поляков Михаил Александрович 1893 года рождения жил в этом доме ещё до революции.

Если всё же быть точной, то я родилась в городе Сестрорецке под Петроградом. Моя мама поехала туда навестить отца, который в то время служил в Красной Армии, и его часть стояла под Сестрорецком. Там я и родилась.

В мирное время папа был служащим Коммунального Банка, находившегося на Старо-Невском проспекте. Потом, как партийного специалиста его направили в Мурманск организовывать Коммунальный Банк. Там он пробыл три года. Был и на войне.

Мама Мария Васильевна 1896 года рождения работала учительницей младших классов. Когда началась война, мама поехала сопровождать детей в эвакуацию. Я прибежала проводить её на Витебский вокзал. Было так трогательно. Ребятишки смеются, улыбаются, машут руками. Им весело и интересно, думают, что это как будто поездка с одноклассниками в летний лагерь. Была полная платформа провожающих. Родители тихонечко поплакивают, а дети их успокаивают: "Да, что ты мама, мама …". Когда поезд тронулся, поднялся такой рёв. Вы не представляете. И мужчины и женщины, все в голос плакали. Эшелон должны были направить в Ярославскую область, но прошел слух, что предыдущий поезд с детьми разбомбили, и мы с тревогой ждали известий о наших. Потом от мамы пришло письмо, что их эшелон повернули и направили в Омскую область.

Из своего раннего детства, например, я, помню, как мама меня возила на саночках в первую образцовую школу на улицу Плеханова. Тогда был голод, и нас там подкармливали. Помню, просто подавали шикарное блюдо. Две маленькие, маленькие котлетки под соусом с гречневой кашей. Это был для того времени такой подарок. … Помню, что мама при этом говорила: "Это дедушка Ленин прислал вам покушать".

От голода у меня отнялись ножки, и мама отправила меня на свою родину станцию Уторгош. Там у бабушки была коза. Когда я немножко поправилась мама снова забрала меня в Петроград.

Помню, как к нам во двор приходили точильщики, кажется, они были из татар. Приходит он во двор и начинает кричать: "Точить ножи, ножницы!" Меня мама посылала точить ножницы. А другой приходил с мешком на плече и кричал: "Костей, тряпок, бутылок, банок!" Это он собирал утиль. Вот такое у нас было, как бы бытовое обслуживание.

Учиться я пошла в эту же школу, на улице Плеханова. Её номер был, кажется 37. Тогда это была обычная школа. Уже потом она стала английской. Учились вместе мальчики и девочки. Школьной формы, как таковой небыло, но все ученики носили такие как бы халаты серого цвета. Учителя у нас были прекрасные. Кабинеты оборудованы очень хорошо. Если сравнивать с теми, где училась дочка и внуки, то тогда было лучше. В те годы, как и сейчас в народном образовании проводили всякие эксперименты. Помню, одно время на уроках физики практиковался бригадный способ обучения. Класс был разделён на бригады по 4-5 человек. Пока одна группа сдаёт, другие, что хотят то и делают. Помню, на первом этаже открывали окно, выпрыгивали и бежали кататься с горки. Кажется, через год поняли, что это глупость и бригадный способ отменили.

После шестого класса я перешла в 28-ю школу стоявшую на Загородном проспекте не далеко от Технологического института. Наш учитель математики раньше работал в Пулковской обсерватории. Он настолько интересно преподавал свой предмет, что мы занимались с огромным удовольствием. Ещё помню, что на большой перемене всегда проводились музыкальные номера. Кто-нибудь из учеников пел. Помню, один мальчик играл нам на скрипке. Потом он стал известным музыкантом. К сожалению, фамилию его уже забыла. В этой школе я проучилась до девятого класса.

В 1937 году я поступила в медицинский техникум, он тогда назывался, Шестая Медшкола, в котором, проучилась два года, получив профессию медсестры. Отгуляв отпуск. Месяц я отработала на хирургическом отделении больницы Имени 25-го октября находившейся на Фонтанке. На работе мне сказали, что надо пойти встать на учёт в Военкомат. Это было в сентябре 1939-го года. Прихожу я в свой Октябрьский Военкомат. Захожу в кабинет. Сидевший там офицер забирает мой паспорт, а вместо него выдаёт направление в Красное Село, где формировалась воинская часть... Мне присвоили звание военфельдшера. В петлицах у меня было по два треугольника. Зачислили в санчасть, там был кабинет, где я принимала, рядышком находился небольшой стационар. Там же я и жила. Ещё в мои обязанности входило снимать пробы на кухне. Домой меня не отпускали. Да и ходить мне было не к кому. Папа уехал работать в Мурманск. Мама поехала с ним. Два месяца шло формирование. Всё это время прибывали, прибывали солдатики. В ноябре началась финская война, и нас направили на фронт. Одеты мы были хорошо. Выдали ватные брюки, белые полушубки, валенки. Служила я в 401-й отдельной телеграфно-строительной роте Второго полка связи 13-й армии. Мне очень повезло, что рядом со мной всегда была наш ветеринарный врач. Женщина лет на десять старше меня. Слава Богу. Так мне было хорошо с ней, а так бы я не знаю. … Ведь только, только от папочки, от мамочки ушла. У каждой из нас была санитарная сумка, у меня человеческая, а у неё большая, ветеринарная. Обе с красными крестами.

Оружия нам не полагалось. Да и на всю роту было семь или девять винтовок. Потом, правда, прислали оружие и остальным.

Когда перешли границу, то справа от дороги стояла поросшая лесом гора. Нас предупреждали, что там сидят финские снайперы и ходить по этой дороге опасно, но мы вдвоём со своими сумками прошли, и никто по нам не стрелял.

Однажды эта врач была, где-то в другом месте, а к нам привели раненую лошадь. Я не знала, как оказывать помощь животным и стала обрабатывать рану, как бы обрабатывала её человеку. При этом я очень боюсь лошадей. И вот четверо ребят держат эту лошадь, а я по всем правилам обрабатываю рану. Если человек ранен в волосистую часть тела то волосы вокруг раны необходимо выбрить, Вот я и у лошади аккуратно выбрила всю шерсть вокруг ранки, перед тем, как её обработать. (смеётся) Потом мне уже сказали, что лошадей не бреют. Но ничего, обошлось. Хуже не сделала.