Нужная (Яковенко) Евгения Евлампиевна

Я родилась 26 февраля 1921 года в городе Омске. Мой отец работал служащим на железной дороге, поэтому мы часто переезжали с места на место. В нашей семье было семеро детей: шесть сестер, я четвертая по старшинству, и один брат, но из-за такой кочевой жизни рождались мы кто где: на Украине, в Томске, я вот в Омске.

Но в 1922 году папа заболел тифом и мы всей семьей приехали в родное село отца - Стражгород, это Теплицкий район Винницкой области, да так там и остались. После этой кочевой жизни он тогда сказал маме: "Ну, все старуха, будем теперь сало кушать и на соломе спать..."

Там я окончила семилетку, отличницей, правда, не была, но училась нормально. Особенно мне нравились история, география, математика, а вот русский и украинский язык почему-то тяжело давались.

После школы я поступила в медицинский техникум в Гайсине, это такой районный центр недалеко от нас. И три года, 1937-39, я там проучилась. Учиться мне нравилось, поэтому я окончила техникум хорошо, и получила распределение фельдшером-акушером в мой родной район. Но мы с подружкой решили уехать жить в Ленинград, и хотя в сам город нам попасть так и не удалось, но нам удалось устроиться на работу в городе Сланцы.

Ваше детство и юность прошли на Украине. Период "голодомора" Вам как-то запомнился?

Немного, правда, но кое-что помню. В нашем селе люди тоже умирали от голода. Много людей умерло... А сколько опухло от голода... Ни кошек, ни собак не осталось, всех поели... А на нашего отца как раз в тот период написали донос, будто он кулацкий сын, хотя на самом деле он был из семьи середняков. Его арестовали, но он в лесу успел заготовить для нас бочку желудей, и как сейчас помню, еще полмешка просо оставалось. Так мама эти желуди на ручных жерновах молола, мы покупали на сахарном заводе патоку, разводили муку в патоке, и это у нас было вроде как молоко... Помню, как потом ходили выкапывали мерзлую картошку, свеклу, и пекли из них какие-то лепешки. Но, слава Богу, что в нашей семье никто не умер, хотя мама от голода уже начала пухнуть... А отца через три месяца все-таки выпустили, выяснилось, что он никакой не кулацкий сын.

Как вы вспоминаете довоенную жизнь?

Вы знаете, довоенную жизнь я вспоминаю очень хорошо. Даже считаю, что мы жили лучше, чем сейчас, хоть в материальном плане тогда жилось гораздо тяжелее и беднее, чем сейчас. У меня, например, когда я училась, было всего пару платьиц и туфли матерчатые... Но зато жизнь постепенно становилась все лучше и лучше, да и мы постоянно какие-то радостные были, вечно песни пели, танцевали. Помню, что пели вот такие частушки:

Мы украинцы любим танцы,

все куркули - голодранцы.

Мы танцуем, не горюем,

пока хлеба не купуем.

А вот сейчас в людях радости нет совсем...

Насколько искренне верили Партии, Сталину?

Мы тогда все были патриотами. Я была комсомолкой, кандидатом в члены Партии, хотя потом так в нее и не вступила. А Сталин для нас это было все! Мы и в бой шли со словами: "За Сталина! За Родину!" И своих жизней не щадили, так на самом деле было...

И сейчас к Сталину у меня осталось то же самое отношение, ничего не поменялось. У нашего поколения была своя жизнь, а у нынешних совсем другая...

Было какое-то предчувствие, что скоро начнется война?

Абсолютно никакого! Я тогда устроилась на работу в больницу в городе Сланцы, это в Ленинградской области. Мне там очень нравилось, и я даже думала остаться там жить насовсем. Так вот там у нас ничего такого не было, никаких слухов, ничего вообще. Лично я ничего не знала, и не слышала. Чтобы кто-то запасался спичками, керосином, то у нас ничего такого не было.

Как вы узнали о начале войны?

В то воскресенье мы, сотрудники больницы, выехали на природу в лес, отдохнуть. Нам организовали грузовую машину, и только вечером, когда мы вернулись, вот только тогда и узнали, что началась война... Уверяю вас - это была полнейшая неожиданность для нас всех... Никакого душевного подъема это известие у нас, конечно, не вызвало. Скорее наоборот, все были подавлены, убиты горем, какая тут может быть радость?!

А уже на второй день началась мобилизация. Крики, плач... А мне повестка пришла уже числа 27-го.

Вот то, что наши войска стали отступать - это было совсем неожиданно, и мы все очень переживали по этому поводу и никак не могли понять почему? Но потом, когда я сама прибыла в свой полк, то сразу поняла почему... Это же было внезапное нападение!!!

Уже потом я разговаривала с разными людьми, которые встретили войну на западной границе. Так они рассказывали, что много техники оказалось в ремонте или на профилактике, горючего не было... И все эти люди отмечали, что нападение было абсолютно внезапным. Один лейтенант, помню, мне рассказывал, что у них в части многие командиры уехали в отпуск, и он сам тоже поехал, и только в дороге узнал, что началась война...

Я уверена, что какое-то предательство точно было, и все так подстроили специально... Ведь ни солдаты, ни многие командиры даже и не догадывались, что будет война.

Где-то 27-го июня нас вызвали в военкомат, распределили по подразделениям, и меня отправили в пехоту. Но честно признаюсь, что я даже не помню номера той самой первой моей части. Я точно не уверена, но, кажется, это был 552-й стрелковый полк 191-й дивизии, правда, точно помню, что 8-й Армии. Это была кадровая часть, которую только дополнили мобилизованными солдатами.

И отправили нас под город Гдов. Наша санрота расположилась в лесу, и вот как сейчас помню, как принесли на носилках самого первого раненого. Мы, девчонки, бросились к нему, стали протирать ему раны, даже плакали над ним... А оказалось, что он был перебежчиком, хотел в плен сдаться... Как нам объяснили, он вроде хотел перебежать к немцам, а те его штыками всего искололи, и так и бросили его... Но потом он все равно умер...

Вы так спокойно говорите, а ведь это предательство...

Так разве он один такой тогда был? Еще сколько таких было... А сколько самострелов было... К нам ведь поступали все раненые, а мы уже смотрели, не самострел ли. Кого-то можно было определить, а те, кто был постарше и поумнее прикладывали глину, или что еще, и уже не определишь... Но таких особисты забирали, и что там дальше было я не знаю. Но за всю войну мне ни разу не пришлось видеть показательных расстрелов. Сколько я была на фронте, но ни разу ни одного расстрела не видела.

Начали мы с боями по лесам отступать, а как бомбили нас... У немцев ведь было полное преимущество в технике, уж не знаю, как такое получилось... Я, например, в начале войны наших танков даже почти и не видела. Да и машин у нас тогда почти не было, все на лошадях...

А уже под самой Нарвой меня перевели командиром взвода в санбат: три санитара и я, вот и весь наш санитарный взвод... Вытаскивали раненых с передовой. Ползешь к раненому: перевяжешь его, и если он мог сам передвигаться, то указываешь ему направление, а если нет, то вытаскивали как могли... Или на плащ-палатке тащили или прямо на спине. И все это прямо под пулями... А я ведь и не очень здоровая была, самая обычная девушка. Недалеко от передовой, в укрытии, стояла наша повозка, и на нее мы грузили раненых, и отправляли в санроту. Чего только не было в тот период, всякого насмотрелась: и паникеры были, и в плен сдавались... Какая-то всеобщая растерянность была, но вы знаете, даже в то тяжелое время, но мы все равно надеялись и верили в нашу Победу.

Что особенно запомнилось? Вот как-то был такой эпизод. По этой лесной дороге к Нарве с двух сторон были большие кюветы, и как-то мне командир говорит: "Женя, вот там наш танк подбили, посмотрите, может там есть раненые". Я взяла санитара, мы туда поползли, и возле танкетки действительно, оказалось трое раненых танкистов. Когда мы их оттащили, перевязали, я вдруг сзади слышу голос: "Кого это вы тут перевязываете?" Я когда обернулась, увидела только, что человек в папахе, ведь ноябрь уже был. Поняла, только, что это какой-то командир, но стала дальше заниматься ранеными. А потом мне говорят: "Да это же был сам Ворошилов"... Правда, его лицо я как следует, и не разглядела, он ко мне спиной стоял.

Перешли в Эстонию, и надо вам сказать, что там нас уже встречали плохо... Попросишь хлеба, не дают... Попросишь воды - не дают...

Вот так мы все время с боями и отступали, просто не было ни сил ни средств чтобы отбиваться... Так дошли до самого Ораниенбаума. Потом ночью поступила команда: собраться, и грузиться на пароход. А когда грузились, то я с трапа провалилась, меня вытащили уже из воды, и потом я долго обсушивалась в каптерке у моряков. Плыли мы ночью, но немцы все равно пытались нас бомбить.

Этим пароходом мы доплыли до Ладожского озера, а оттуда нас машинами перебросили к городу Тихвин, но это уже был Волховский фронт. Погрузили нас на эшелоны, но там произошел такой инцидент. На путях стояли цистерны с техническим спиртом, и человека четыре его напились, и пришлось их спасать. Но, правда, всех откачали, никто не погиб.

А 29 января 1942 года меня ранило, но когда меня везли в госпиталь, то пропали все мои документы.