Тимофте (Осуховская) Надежда Павловна

Я родилась 2 марта 1922 года в селе Мелешены Каларашского района, это правобережная Молдавия, которая тогда входила в состав Королевской Румынии.

Расскажите, пожалуйста, как ваша семья жила при румынах?

В Молдавию мои родители приехали жить еще в 1905 году с Украины. Мама моя украинка, из какого-то села из-под Черновцов, а вот отец из Каменец-Подольского, но, как он, этнический поляк там оказался, я не знаю. Дома мы говорили по-украински, хотя папа прекрасно знал польский язык, народные традиции, и как я только потом поняла, был великий демократ, которых сейчас еще днем с огнем поискать. Отец был настоящий труженик, но, несмотря на тяжелую жизнь, никогда не унывал, и очень любил петь. Даже когда в поле тяжело работал, но все равно пел даже там.

Ему довелось участвовать в русско-японской войне, и хотя у него образования было всего полтора класса, но он имел феноменальную память, и когда что-то начинал рассказывать, то мы все просто заслушивались. Знал всю Библию едва ли не наизусть, но ходил в церковь всего раз или два в год. Он говорил так: "Что толку если человек в церкви бьет поклоны, а потом у тебя с поля ворует снопы пшеницы..." Жили мы тогда, это даже и домом то по большому счету нельзя назвать, настоящий сарай. Так, когда по какой-то причине снимали из угла икону, и мы не знали куда креститься, то он нас так учил: "Бог везде".

Наше село молдавское, но его часть, магала, была украинская. Там у людей были такие фамилии как Гоголь, Ростецкие, Жебовские, Братанюк, я сейчас таких фамилий даже и не слышу уже. Были и немцы, и евреи, правда, немного. Но жили все дружно, и на национальность тогда никто не смотрел.

А какая бедность была... Я, например, зимой в школу ходила в такой обуви, которая была хуже нынешних домашних тапочек... Поэтому ходила вся синяя от холода... Конечно, никаких ранцев у нас и в помине не было, а только домотканые торбочки. И на весь класс всего по два-три учебника. И если у нас уже пошел такой откровенный разговор, то до самых взрослых лет мы и не знали, что такое трусы...

У нашей семьи был надел земли, но совсем небольшой, поэтому отец брал "исполу", т.е. брал в аренду чужую землю и отдавал хозяевам половину урожая. Мы, дети, с ранних лет начинали помогать родителям, поэтому детства я фактически и не знала. Я, например, с восьми лет помогала, чем могла, а уже с десяти вместе с взрослыми работала в поле, с сапой или серпом. Так что на игры у нас времени не было, а о настоящих игрушках мы даже и не мечтали.

Одна моя старшая сестренка тяжело болела эпилепсией, и по несколько раз в день у нее бывали тяжелые приступы. Но оставить ее дома было вообще не с кем, поэтому мама брала ее с собой в поле. И брала с собой свечки и спички на случай если она прямо там в полке и умрет... Кстати, ее как раз и звали Надей, но потом она все-таки умерла, а когда родилась я, то мама меня также назвала. Хотя есть народное поверье, что одним именем нельзя повторно называть ребенка, потому что и второй тоже умрет. А я вот всех пережила...

У нас ведь семья была большая. Наша бедная мама всего родила шестнадцать детей, но в те времена была высокая детская смертность, и до взрослого возраста дожили всего пятеро... А почти все остальные умирали в три-пять лет...

Например, я хорошо помню 1934 год. В том году вначале от болезни умер мой шестилетний братик. Через пару месяцев вернулся из армии старший брат, но где-то он заразился сибирской язвой и буквально за три дня сгорел... А где-то 20 июля мама родила двойняшек. Ночью она их родила, а еще накануне она в поле жала с серпом, это ведь как раз период уборки урожая. И представьте, в три погибели в жару работать, а после этого рожать... Так месяца через полтора одна из девочек умерла... В общем, представляете что это за "жизнь" была? Просто страшная... Сейчас когда вспоминаешь все это, то даже и не верится, что мы совсем недавно так жили...

Голода 1932-33 года я не помню, потому что в наших краях его вроде и не было. Зато помню, что зима 1929 года была просто страшная. Было столько снега, что отцу приходилось просто пробивать тоннели. А когда снег растаял, то воды было по крону деревьев, и когда ударили заморозки, мы по этому льду катались на санках.

Вы где-то учились?

В нашем селе школа была четырехлетняя, а после нее поступали, кто куда мог. Но один из моих старших братьев - Петр, был очень способный к учебе. Когда он за один год успешно закончил сразу два класса, то директор нашей школы, кстати, он был русский, очень порядочный и добрый человек, увидел это, и стал уговаривать нашего отца, чтобы Петя мог учиться дальше. Но на какие средства?

И все же отец как-то нашел возможность, отвез его в Кишинев, и устроил учиться в лицей "Донича", который находился там, где сейчас консерватория. А уже на второй год учебы у моего брата появилась пара учеников, из числа нерадивых, но зато из богатых семей. Он занимался с ними, и тем самым зарабатывал себе немного денег на учебу. А потом брату даже доверили заведовать библиотекой лицея, и я помню, как он мне привозил детские книжки, чтобы я читала. А я очень любила читать, могла забиться с книжкой в какой-нибудь угол, и больше мне ничего и не нужно было. А потом за то, что Петр очень хорошо учился, то ему дали "бурсу" - именную стипендию. И только благодаря этому он в 1935 году вытащил из села и меня.

Устроили меня учиться во что-то похожее на нынешние профтехучилища. Там мы учились ковроткачеству, вышиванию, вязанию, в общем, разным подобным ремеслам. Осенью отец привозил нас в училище, оставлял мешок картошки, буряка, морковки, и до лета мы там учились.

Жили мы в общежитии училища, но полностью сами себя обслуживали. Даже готовили сами. Наша директриса принимала частные заказы, и я помню, какие красивые вещи мы делали. Фактически мы на нее работали, но зато и учились ремеслу.

Помню, что почему-то одно время она вдруг на меня взъелась, и очень сильно ко мне придиралась. Но я даже и сейчас не понимаю почему, за что? Кричала мне: "Иди за Днестр, будешь там лошадиный навоз жрать..." Она была настоящая, такая клятая румынка, тогда ведь все руководство было только из румын: примары, священники. Кричала, что пусть ее глаза лопнут, если она меня переведет в следующий класс...

И я не знаю, чем бы все это кончилось, но рядом с нами была мужская гимназия, и мы готовили разные номера художественной самодеятельности для совместного праздника. Я пела в хоре, и мы тоже должны были выступить, но наш руководитель вдруг внезапно заболела, и я вместо нее как-то сдирижировала, и тем самым спасла ситуацию. И вот только после этого случая гнев директрисы сменился на милость.

Четыре года я отучилась в этом училище, закончила его. Но можно сказать, что городской жизни мы и не знали совсем, и даже Кишинева почти не видели. У нашего училища был свой закрытый двор, и в город с территории училища мы почти и не выходили, а летом сразу уезжали домой, помогать родителям. Строем нас выводили на прогулку, строем водили в церковь, на государственные праздники, а так мы и не ходили никуда, и мало с кем даже разговаривали.

Продолжить обучение можно было только в Бухаресте, поэтому я об этом даже и не мечтала. Но я поступила в школу бухгалтеров, которая находилась напротив нынешнего цветочного рынка на улице Гоголя. За обучение я ничего не платила, потому что это какой-то банк готовил для себя специалистов, а жила на квартире у старого друга отца. Год я там проучилась, и тут 28 июня 1940 года случилось освобождение.

Какой же это был для всех нас праздник... Это был период уборки, мы как раз работали в поле, и я до сих пор помню, как увидела, что над нами пролетел самолет. Когда люди узнали в чем дело, то от радости шапки в воздух кидали, настолько были счастливые... Сейчас я даже не могу толком объяснить, почему люди так обрадовались. Наверное, потому что больше меня что-то знали и понимали, но я то была обыкновенным подростком, причем не таким развитым как сейчас. Хотя вроде, как и учились, но все равно были полностью забитыми, и неразвитыми совершенно. И даже радио, например, очень редко слушали.