Винокур Николай Абрамович

Н.В. - Родился 7/12/1922 в местечке Новая Чартория Любарского района Житомирской области. Большую часть населения Новой Чартории составляли украинцы, евреев было в местечке всего пятьдесят семей.

Местечко находилось на берегу реки Случь, притока Тетерева, кроме школ в нем был ветеринарный фельшерский техникум и местная достопримечательность, государственная мельница высотой в пять этажей. Мой отец, кожевеник по профессии, имел большую семью, восемь детей от первого брака.

В двадцатом году, во время эпидемии тифа он овдовел, и через год женился на моей матери.

Мама потеряла первого мужа на Гражданской войне и одна воспитывала двух сыновей. Когда они познакомились и поженились, то папе было уже 50 лет, а маме 40 лет. В двадцать втором году родился я, а еще через год моя младшая сестра. Так получилась, что 12 детей приходились другу другу родными и сводными братьями и сестрами. Одна из дочерей отца от первого брака еще до революции уехала в Америку, да и сам отец в 1910-1914 годах жил и работал на меховой фабрике в Филадельфии.

Летом четырнадцатого года отец вернулся на Украину, чтобы забрать семью вАмерику, но тут началась Первая Мировая Война, отец так и «застрял» в границах Российской империи, а дальше - революция, потом кровавый вихрь Гражданской войны, и забрать детей и уехать назад в США, он уже не мог.

Отец был грамотным и глубоко религиозным человеком, люто ненавидел Советскую власть, при коммунистах все время был кустарем, сапожником-одиночкой, шил обувь на заказ, и часто говорил при всех детях вслух: «Скорее сгинет Советская власть, чем я на большевиков буду работать», а Сталина называл «усатым бандитом». В 1930 году в нашем местечке организовали колхоз, который имел 10 полеводческих бригад и стал передовым, но отец в него вступать отказался. Жила вся наша дружная семья в одном доме, имели корову и птицу, свое молоко, на нем и выросли. В 1932 году во время «золототряски» маму арестовали чекисты и отвезли в райотдел НКВД в Любар, где продержали мать в камере целых два месяца. Кто-то из соседей донес, что у мамы есть золотой маленький медальон (подарок ее матери), и чекисты матом орали на мою маму, угрожали, что «загонят в Сибирь» и требовали, чтобы мать выдала «все золото на мировую революцию», одного медальона им было мало... Два месяца держали мою мать за решеткой, и мы, дети, ходили к ней в райцентр, двенадцать километров в одну сторону, носили хлеб маме... Так что, сами понимаете, как с малых лет, моя вера в справедливость существующего строя была поколеблена. После окончания четырех классов еврейской школы я перешел в украинскую школу-десятилетку. Когда весь наш 9-й класс вступал в комсомол, меня не приняли, сказали, что если у меня есть сводная сестра в Америке, то мне не место в рядах ВЛКСМ. И только когда на следующий год комсоргом школы стал мой товарищ Петя Боднарь, то он надоумил меня, в анкете, в графе «Есть ли родственники за границей?» поставить прочерк, что я и сделал, и на комсомольском собрании школы, когда обсуждали принять меня в комсомольцы или нет, Боднарь, задав собранию вопрос: «Кто за?», не дожидаясь «прений», сам первым поднял руку вверх, и я был принят.

В 1940 году я закончил среднюю школу, но нам, выпускникам десятых классов, запретили до призыва в армию поступать в гражданские ВУЗы, можно было подавать документы только в военные училища, но мой отец этому резко противился, он не хотел, чтобы я стал «кадровым командиром РККА». Незадолго до этого на Финской войне погиб мой сводный по маме брат рядовой красноармеец Ушер Кипервассер, и мама, да и вся остальная семья, жили с болью утраты дорогого и любимого нами человека.

В сентябре 1940 года я прошел медицинскую комиссию в райвоенкомате в Любаре, был признан «годным без ограничений», но призвали меня только в ноябре. Из нашего местечка уходили в армию десять парней-украинцев и два еврея - я и мой двоюродный брат Боря Винокур, он был старше меня года на три.

Перед отправкой нас отпустили на ночь по домам, проститься с родными, станция находилась от местечка в семи километрах, а утром на подводах нас отвезли обратно на станцию. Тогда я в последний раз видел живыми своих родителей, братьев, сестер, почти вся моя семья погибла в войну, кто на фронте, а кого немцы вместе с украинским полицаями убили... Мы вернулись на станцию, до вечера провалялись на вокзале, как скотина на полу, потом нас погрузили в вагон: «телятник», вместе с другими призывниками из окрестных сел нас набралось человек пятьдесят. Мы гадали, куда нас повезут, на запад? на восток? где будем служить? но когда оказались на станции Барановичи, то исчезли наши последние сомнения.

В Барановичах нас покормили вкусным борщем и повезли дальше, в Борисов. Раздалась команда: «Выходи из вагона! Строиться!». Перед нами стоял молодой лейтенант, представитель части, в которой нам предстояло служить. Он повел нас в полк, идти пришлось 50 километров, все время под дождем со снегом, а одежка у нас у всех была бросовой, никто в армию тогда в добротных вещах и в крепкой обуви не уходил. Дошли за полтора дня, ночевку устроили в сельском клубе. Прибыли на место - в 141-й стрелковый полк 85-й Краснознаменной стрелковой дивизии Белорусского Особого Военного Округа, расположенный в поселке Плещеницы. Нас, новобранцев, определили в двухнедельный карантин, куда ежедневно, партиями, прибывали мобилизованные на срочную службу ребята с разных мест страны. Переодели в красноармейское обмундирование третьего срока: битые ботинки с обмотками, в рванные и заплатанные гимнастерки, в дырявые старые шинели, одним словом - одели в тряпье. Пришел кто-то из старослужащих: «Кто что умеет? Кто чем занимался на «гражданке»? Кто играет на музыкальных инструментах?». Я вышел, сказал что умею играть на мандолине, меня повели в полковой клуб, но я сразу сказал, что нотную грамоту не знаю, подбираю на слух., и мне заявили в ответ: «Такие, как ты, пусть в хоре поют». А потом, вообще, вывели из строя всех имеющих десятиклассное, высшее неоконченное и полное высшее образование, построили в колонну, и отвели в лес за два километра, где поместили всех в отдельную казарму. Нам объявили, что решением начальства мы направлены служить в 1-ую учебную роту 1-го стрелкового батальона полка и, что в течение первого года из нас будут готовить младших лейтенантов, а второй год службы мы будем служить уже как командиры взводов.

Г.К. - Что за народ подобрался в учебной роте? К чему готовили?

Н.В. - Бывшие студенты, выпускники средних школ, несколько инженеров, один прокурор, бывшие учителя. С высшим образованием были те ребята, которые закончили ВУЗы, не имеющие военные кафедры, или не получившие по каким-то причинам звание командира запаса во время учебы в институте.

Например, у нас даже было три врача, которым после трех месяцев общевойсковой подготовки провели аттестацию, присвоили звания «военврачей», и направили служить по специальности в части нашей 85-й дивизии. Среди моих близких армейских друзей были: «инженер-химик Зильберман, казах Хайдаров, бывшие учителя из Ростова Журавлев и Воробьев, Чудновский, которого от нас забрали на учебу в Минск, в военно-политическое училище. Нашим взводом командовал редкой доброты и порядочности, чудесный человек, младший лейтенант Кучерявенко, светлая ему память. Кучерявенко до службы в армии закончил учительский институт. Первым батальоном командовал старший лейтенант Иванов, а полком - подполковник Малинин, выезжавший на полковой смотр на коне-красавце.

Нашу подготовку я считаю довольно серьезной. Первое время мы изучали винтовку: «трехлинейку», пулемет РПД, но без проведения боевых стрельб, а потом, когда командиры увидели, что мы вошли в ритм, начались полевые занятия, учения по штыковому бою, изнурительные марш-броски по лесам и болотам в любую погоду. Кормили нас в первый месяц довольно погано, три раза в день давали селедку, и в суп ее и в кашу нам совали, одним словом, мясо в своем котелке мы увидели только на третий месяц службы. Но хлеба красноармейцам всегда хватало.

Г.К. - Разговоры о грядущей войне велись между красноармейцами?

Н.В. - Весной сорок первого года разговоры о скорой войне с немцами велись постоянно, но только шепотом и только между своими. Ведь, согласно официальной пропаганде, до самого начала войны, гитлеровская Германия была «лучший друг СССР», и на политзанятиях нам твердили, что немецкая сторона свято соблюдает пакт о ненападении, и... прочая ерунда...

У нас был политрук, сволочь первостатейная, украинец по национальности, так он своих стукачей в роте навербовал, и мы это знали, и, поэтому, лишнего слова боялись сказать. Если моего товарища по казарменным нарам Никитенко, арестовали и судили за то, что он сержанту, который к нему все время не по делу придирался, в лицо плюнул, и тут было ясно, за что Никитенко пострадал, то еще человека четыре из роты просто исчезли. Взводный Кучерявенко нас предупредил, что два человека из роты: «Соковнин и Журавлев (не ростовский учитель, а другой, его однофамилец), «стучат» политруку и в штаб полка «особисту», и чтобы мы при них были осторожны в словах...

В нашем полку служило много немцев Поволжья, например, в стрелковой роте, занимавшей второй этаж нашего казарменного здания немцев была чуть ли не половина, и когда они между собой, скажем, на перекуре, говорили по-немецки, то становилось не по себе, невольно возникала мысль, а как они со своими «германскими братьями по крови» воевать будут? В том, что война скоро случится, я лично уже не сомневался. И события мая 1941 года полностью развеяли мои сомнения...

Г.К. - А что случилось в мае сорок первого года?

Н.В. - На 1-е Мая полк отправился в Минск, для участия в параде в белорусской столице. Красноармейцам выдали новое «парадное» обмундирование, и полк совершил пеший марш до Минска, 90 километров.

Я на этот парад, слава Богу, не попал, меня, в числе других пятерых красноармейцев роты, оставили охранять казарму. Четвертого мая полк возвратился из Минска, всем приказали сдать новое обмундирование и опять одели в тряпье, а вечером седьмого мая полк был поднят по тревоге, и после двухчасовых сборов покинул место своей дислокации и двинулся на запад, в направлении на Гродно.

Шли ночами, днем отдыхали в лесных массивах, соблюдая маскировку. Девятнадцатого мая нас остановили в полутора километрах от Гродно, снова дали возможность переодеться в нормальное обмундирование, полковой музвзвод расчехлил свои инструменты и выдвинулся в голову колонны, а впереди уже развевалось по ветру знамя 141-го стрелкового полка. Под звуки нашего оркестра мы прошли через Гродно, на окраине города, на берегу Немана, был разбит палаточный лагерь, мы сами мастерили себе топчаны и набивали соломой матрасы. Здесь произошло следующее - нам заменили винтовки: «трехлинейки» на капризные СВТ, и мы занялись их пристрелкой. Вот только здесь впервые были проведены стрельбы боевыми патронами, стреляли по три патрона. Я стрелять умел и любил, еще в школе получил значок «Ворошиловский стрелок», и оказался среди 12 красноармейцев роты, отстрелявшихся на «отлично», нам перед строем объявили благодарность и мы дружно отчеканили в ответ - «Служим трудовому народу!».