Сабердин Иван Митрофанович

Опубликовано 23 мая 2012 года

13008 0

- Я родился в селе Сидоровка тогда Комаровского, а сейчас Борзнянского района Черниговской области, в 1925 году. Отец держал хозяйство, и когда организовали колхоз, идти туда не захотел. Где-то в 1930 году его арестовали, таскали по тюрьмам. Отсидел он, вернулся домой в 1935 году, работал - гнули из дерева обода для колес. Прожил мой отец после тюрьмы недолго - в том же 1935-м простудился на работе и умер. Остались мы с матерью и сестрой, а брат умер маленьким от голода в 1933-м. Как отца забрали, мать пошла в колхоз, а наше хозяйство все разграбили, не было ничего. Жили мы очень бедно. В то время не считали нас ни за людей, ни за детей. Как собак, хуже! Я и сейчас большую злобу держу на советскую власть. В 33-м году от голода чуть не умер, а война началась - иди «Родину защищай», а какая «Родина», если мать меня от голода еле спасла! Да и после войны мало добра было.

Сталин как был, то говорил: «Хохлов всех изведу!». Еще этот Берия ему помогал, Сталин еще и его слушал, паразита. Разграбили же все в 33-м - уже нет ничего, а идут, роют в земле - может где-то еще зерно спрятано. Сталин давал приказ, а наши комсомольцы старались. «Кто был ничем тот стал всем»! И что они делали? Идет вокруг хаты со штырем - может что-то где-то еще закопано. Свои же, собаки!

- А учились как?

- Да как? Три года пас колхозный скот. В Сидоровке была школа, но я учился только зимой, а потом выгоняли скот пасти. Три года пас скот и учился. До войны окончил я три класса.

- Как Вы узнали о начале войны? Что было при немцах?

- В 1941 году, 22 июня мы вечером гнали скот домой, и увидели, что в селе много людей на улице. Здесь нам и сказали, что война началась. Я тогда еще и обрадовался, что уже скот не буду пасти. Так мне это за три года надоело - с весны и до осени... Ну после того пасти уже не пришлось. Когда немцы пришли, сначала все спокойно было, а потом начали молодежь отсылать в Германию. И меня хотели туда отправить, но староста села сказал: «Хочешь в Германию, а хочешь - иди на биржу труда в Нежин». Так я решил в Нежине быть, не ехать черт знает куда. А там мы рельсы таскали, грузили вагоны - такая работа была. Два года там побыл, потом немцы стали выгонять людей из нашего общежития, забирать и отправлять в Германию, тогда уже никто никого не спрашивал. Когда я услышал об этом, то сразу убежал с работы и пешком, прячась, лесами пришел обратно в село. В селе скрывался пока не пришли наши. В сентябре 1943-го, как только зашли наши, меня призвали в армию.

- Немцы, полицаи были в селе?

- Были, были. У нас староста был в Степановке - в соседнем селе, а в Комаровке - тогдашнем райцентре, была комендатура, там и начальник полиции сидел. Староста в Степановке был хорошим человеком, лечил людей - был врач. У него охраны никакой не было, и никто его не трогал. А вот Шульц, начальник районной полиции в Комаровке - был жестокий. Не дай Бог, как увидит что в рабочее время кто-то стоит и не работает, так и нагайкой! Степановский староста нам рассказывал, что у них такой порядок: если идешь на работу, то с утра и до вечера работай, без перекуров. На обед перерыв, а потом дальше работаешь. В Степановке, Сидоровке полицаями наши были, сельские, которые у немцев служили. А немцев почти не было.

- Бои в 1943 году здесь были?

- Были. У нас в Сидоровке не было, потому что село далеко от основных дорог, в лесах. А рядом - здесь, в Берестовце, где немцы отступали по старому московскому тракту, были сильные бои.

- Когда пришли советские войска?

- После Пречистой, в начале сентября (12 сентября 1943 года). Нас, призывников, тогда сразу забрали и перебросили в запасной полк под Чернигов, месяц погоняли - ползали по-пластунски, таскали пушку, стреляли, а после этого меня направили на фронт в Белоруссию - под село Добрин, забыл какой район (село Добрынь Ельского района Гомельской области). Привезли сначала в Чернобыль, а оттуда мы пешком шли на пополнение армии, немного прошли, километров 25. И дальше я воевал в Белоруссии.

- 1925 год рождения весь призывался на фронт?

- Весь. А 1926 года многие попали на Японию, на Дальний Восток, да и 1927 год тоже. Больше всего потерь было у 1919-22 годов рождения - они служили до войны в кадровой армии, и у 1923-24 годов.

- Ваши одноклассники воевали?

- Воевали почти все, хотя мы с ними на фронте не встречались. Человек 30 из моего класса призвали - тогда в классах по много народу училось. Большинство не вернулось. Брат моей жены вместе со мной учился, был призван тогда же, когда и я, а через месяц погиб под Чернобылем. Он был парень шустрый - до того был в партизанах, стал сержантом, по-моему.

- Как Вы попали в артиллерию? Какая была подготовка в запасном полку?

- Когда нас призвали, то большинство забрали в пехоту. А в артиллерию взяли всего человек десять, молодых. Говорят мне: «Будешь служить в артиллерии?» «Буду» - говорю им - «А какая разница?». В запасном полку в день один раз есть давали... Ходили голодные. Вот вытащишь пушку в поле, становишься с той стороны, где не дует, а потом обратно надо тянуть - против ветра. И так до тех пор, пока уже скажут «отбой». Техническую часть нам рассказывали, учили стрелять. На стрельбах холодно, а мы все в своей одежде - в полотняном. Это уже осенью было, холодно - а я слабо был одет, полотняная рубаха была и пиджачок старенький. Где-то месяц были мы в запасном полку. Перед отправкой на передовую повели нас «в баню». Баня была такая - бочка стоит прямо на улице, нагрели воды, разделись, водой облились и на этом все. Одно только слово что «баня». Дали нам верхнее обмундирование, рубашек не дали - штаны, фуфайку серую и пилотку. Сказали что в части, где будешь служить, выдадут оружие. А потом пришел лейтенант и нас забрали на передовую. Служил я в 61-й армии, 415-я Мозырская стрелковая дивизия, 686-й артполк. Сначала был подносчиком снарядов, а где-то через полгода стал наводчиком.

- Гвардейская дивизия была или обычная?

- Простая.

- Сколько человек было в расчете пушки?

- Было когда по 5, когда по 6, а когда по двое, а то и по одному. Как убьют, то меньше.

- Какие люди сначала с вами служили?

- Служили русские.

- Подружились с ними?

- Да, а чего там? Они приняли меня.

- Они были старше вас или молодые?

- Я там знаю? Хотя те русские в то время старше меня были.

- Украинцев было много?

- В нашей батарее сначала один я был украинец. Нас, черниговских, всех разбросали по частям. А орудийных отделений в батарее четыре. Четыре пушки - называется батарея. И направляли где-то по одному на батарею.

- Какое вооружение у вас было?

- Сразу была трехлинейка.

- Укороченный вариант?

- Большая. А потом уже перешли на автоматы, на карабины. Гранаты были.

- Немецким оружием пользовались?

- Я не пользовался. После боев подбирал, а стрелять не стрелял. Вот еще в конце войны, уже в Германии, фауст появился. Наши не знали, как из него стрелять - возьмет, прижмет к себе и стреляет. А отдача же - и человека разрывает. А потом узнали, что надо его или под руку, или на плечо.

- Когда вы попали на фронт?

- В ноябре 1943 года. Наши тогда стояли под Добрином, в Беларуси, район забыл. Гомельская область.

- Какой был ваш первый бой?

- Я попал в оборону - наши стояли в обороне, когда нас прислали из запасного полка в батарею. Мне сразу сказали, что моя работа подносить снаряды. Ну и, когда будет стрелять наша пушка, то чтобы рот раскрывал.

Старшина артиллерии Сабердин Иван Митрофанович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

В тот же день, как я пришел, начали подготовку к прорыву. Сделали артподготовку, нам до этого сказали, что в такое-то время будет бить наша артиллерия. Я услышал выстрел пушки с правой стороны. А потом загудело так, что ничего не было слышно! Если с кем-то говоришь, то только по губам можно разобрать. Вот такой первый бой. С немцем не встречались еще. Примерно с час артподготовка была, а потом как ураган - все сорвались, снялись с места, пехота поднялась, танки поехали. И тут команда: «Отставить!», все обратно вернулись, снова заняли оборону. На второй день еще больше артподготовка была. И тут уже, на второй день, сорвали немцев с места. И пошли уже тогда в наступление. Сначала пехота и танки идут, а мы вслед за ними, 10 или 20 километров прошли... Как наши оборону прорвут, то немцы отходят на запасные позиции. Остаются только те, которые прикрывают. Это были в основном русские - власовцы. Этот власовец уже никуда не денется - к нам нельзя, убьют, и там убьют, если без команды убежишь. И сидит, до конца бьется. Раз было, что один пошел к нам. Ну, нашим как попадется ... Ведут его, и каждый хочет ударить. Ну вот простой солдат - чем он виноват, если его сдали? Целые армии немцам сдали - и этот солдат там был, заставили воевать, а теперь он за все виноват, власовец. Власов две армии сдал немцам, сдал! Одну сдал и вторую. А чем виноват солдат, скажи?

Дальше пошли по Белоруссии. Я освобождал Мозырь (14 января 1944 года) и дальше, с боями брали Пинск, это в Брестской области (14 июля 1944 года). Пинск стоит за рекой (р. Припять) - мы переправились на понтонах, под страшным обстрелом немцев, вокруг везде подымались фонтаны воды от разрывов снарядов - будто целый лес этих фонтанов. Река там широкая - не знаю, каким чудом доплыли до противоположного берега, и никто из нашего отделения и ранен не был. Просто повезло... Вытащили пушку на берег, а там наши убитые пехотинцы лежат друг на друге, весь берег завален ими. Перед нами две неудачных атаки было... Дальше шли в наступление - впереди пехота, потом мы пушку свою катили. В тот же день выбили немцев из Пинска. Там недалеко от берега был немецкий военный склад. Вечером подошли мы к этому складу, а там около него изгородь, колючей проволокой обтянутая, за проволокой наши солдаты, пленные, стоят. Ободранные все, измученные, худые как смерть! Плачут, тянут руки к нам - руки в крови, разодраны о колючку... Я смотрел на них и сам плакал... Извини, и сейчас не могу сдержать слез... Нельзя всего этого рассказать... Кто прошел этот ад, тот знает, а кто не прошел, то может быть, думает что неправда - так попробуй ему докажи...

Дальше пошли на Белосток. Это пограничный белорусский город, а когда равняли границу, то отдали его Польше. Мы как раз дошли до довоенной границы, с боями, потом нас перебросили на Прибалтику, в направлении Ленинграда. Привезли под Ленинград - куда точно уже забыл... Память уже такая... Там постояли мы дня три или четыре, не знаю. В баню нас там сводили. А потом развернулись и обратно - на Эстонию было наступление (сентябрь 1944 года). А почему на Эстонию? Потому что заключили с финнами договор.

- Финляндия вышла из войны.

- Ага. Не доехали мы - перемирие заключили. И нас - на Эстонию, Латвию, Литву. Освобождал я Эстонию, потом Латвию - бои там были сильные. Прибалтика болотистая - бывало, выкопаем окоп, еще и на горе, над оврагом – а все равно из земли вода течет, лежать нельзя.

- Как относилось к Красной Армии население Прибалтики?

- Когда я был, то нормально - кормили, пускали ночевать. Никаких столкновений не видел и не слышал.

Из Литвы нас перевезли назад в Польшу, под Варшаву. Там южнее Варшавы у нас плацдарм был - на тот плацдарм нас перебросили, и пошли наступать по Польше туда дальше, на Германию. Варшаву брали мы, считай. И оттуда прошли до Берлина. Я участвовал в штурме Познани (23 февраля 1945 года) - там были очень тяжелые бои, многих там потеряли.

В Польше дали нашей батареи студера. До того были на конной тяге, а то дали машины. Четыре пушки - четыре студера, и еще один для хозяйства - продовольствие на нем возили, запчасти и всякую мелочь. И вот уже на территории Германии пошли мы в наступление. Ехали по шоссе, проехали километров 15 или 20. И здесь, перед обедом это было, с фланга началась пристрелка по дороге - немецкая артиллерия била, или танки, точно не скажу. По дороге идут подводы, а сбоку дороги наши поставили пушки и стреляют в ту сторону, где немцы.

Наша батарея разворачивается обратно, заезжаем в село - оно там недалеко было, вдоль дороги. Пушки выставили, к нам на помощь подошло 4 или 5 танков Т-34.

Нашу пушку поставили с самого края и сзади, а остальные были впереди. Только всех расставили, еще и маленькие окопчики не успели вырыть, как пошли немецкие танки. Мы стояли на прямой наводке, подбили танк, не знаю, какой точно, видел что легкий, небольшой. Я был наводчиком - с первого снаряда удалось ему перебить трак, потом добивали по корпусу - после третьего снаряда загорелся, экипаж из него не вылезал. Думаю, убило их там всех. Бой был такой, что и неба не было видно - там впереди стояли наши и их танки сожженные, наши подбитые пушки. Все горит, дома немецкие в селе горят - дым, ничего не видно! Додержались до вечера, и нас осталось только двое - я и Барановский. И пушка наша не была подбита. А всех остальных кого убило, кого ранило. С немецкой стороны стреляло по нам все - и из пулеметов, и из орудий, из всего, что у них там было. Нельзя было подняться - сразу сечет! Дострелялись! Нам надо разворачиваться, а головы поднять нельзя. У пушки одна сторона зарылась в землю, поднять ее не можем. Наша машина, студер, за домом стояла. И шофер там был, он ее не глушил, машина всегда была готова. Мы, значит, дострелялись до вечера, начинает смеркаться. Немцы поняли, что у нас уже нет почти никого, стали фаустами обстреливать. Вечер, что здесь уже сделаешь - сейчас немцы по темноте подойдут и нам каюк! Мы по-пластунски подползли к машине, я стал на подножку возле кабины, и вперед! Хорошо, что там бугор был, а потом вниз шла дорога. Как только машина выскочила, так сразу пулемет ударил нам по кузову. А мы сразу вниз! Так и выскочили. Проезжаем немного дальше - здесь наши оборону заняли. А там, на наших позициях, уже нет никого ...

- Раненых не забирали?

- Да куда там! Как приехали, то нашу машину загрузили ранеными и забрали. А мы вдвоем с Барановским остались при части. И нас двоих все допрашивали - кто струсил, кто сбежал? У нас был россиянин один - Комаров, тот при мне убегал от нас, вместе с пехотой. Пехота отступает, а мы стоим! Мы кричим: «Куда же вы, нас бросаете?». А там каждый кто куда. А Барановский сам был хохол с Алтая, из переселенцев. Так нас двое суток, пока наши в обороне стояли, держали в доме и все «особисты» спрашивали - кто струсил? Ну я-то знаю, что тот-то и тот побежал, но ни на кого не говорю.

- Ни на кого не сказали?

- Нет. А что толку с того? Я знаю, что командира нашей пушки, сержанта, ранило, но он выжил, потом его привезли. А так не знаю - кого ранило, кого убило. В строю мы вдвоем остались - не стало нашей батареи.

- Что происходило дальше?

- А немцы дальше наступали. Как узнали что наших там никого нет, то заняли село. И там дальше были бои. Когда мы шли обратно на то село наступать, увидел я свою пушку. Немецкий танк к ней подошел, развернулся, и его подожгли наши - он напротив нее сгоревший стоял. Он как вышел, увидел пушку, развернулся, и тут наши его в борт подбили.

Из недобитков собрали новую батарею, нам дали пушку - на старой тяге, на лошадях. И уже на ней я пошел брать Берлин. А пока заново батарею не собрали, мы были при штабе.

- А Барановский дожил до конца войны?

- По-моему, дожил. Он потом был ранен осколком в голову, я его еще перевязывал. Вроде, был еще... точно не скажу. Он был немного старше меня.

Трудно было воевать против танков. У немцев «фердинанды» были, «пантеры» - это то, что я видел.

В Германии было такое: поставили мою пушку за домом, на прямую наводку, а напротив меня немецкий танковый завод. И когда будет танк оттуда выходить, то мне нужно этот танк подбить. У меня заряжен противотанковый снаряд - бронебойный. Бить надо танку под башню, я тогда уже знал как. Оставляли меня, как наводчика, одного возле пушки, а вся орудийная обслуга в укрытии. Смертником я был... Надо было поскорее наводить на танк и стрелять.

И потом, как только из-за дома выехал танк и начал наводить, я выстрелил. Получилось так, что мы с танком выстрелили почти одновременно - снаряд из танка попал в дерево позади меня. Дерево упало, а осколки пошли вниз - я успел упасть под станину, осколки врезались в землю возле меня. Первый мой снаряд попал ему, по-моему, под башню. Я выпустил второй снаряд, не знаю, попал ли еще раз. Танк больше не стрелял, выпустил дымовую завесу, и я перестал его видеть. Потом услышал, как немцы его зацепили на буксир и оттащили другим танком.

Это еще смотря куда попадешь в танк. Бывало так, что от попаданий у немцев клинило люки - и верхний, и нижний. Тогда вылезти они уже не могли...

За войну несколько танков я подбил, хотя точно не скажу - видел что горят. Часто стреляли по немецкой пехоте - били шрапнелью или осколочными. В основном, когда попадали по передним наступающим, то немцы отходили и пытались обойти нас сбоку. Бронебойными и подкалиберными снарядами били по танкам. Были и артиллерийские перестрелки с немцами. Когда стреляли с закрытых позиций, то командир передавал нам данные для стрельбы, а я наводил по буссоли и стрелял. А с открытых позиций сам целился. Бывало, что стояли на прямой наводке - тогда наводишь на цель перекрестье панорамы и бьешь.

- На пушках каких моделей вы воевали?

- У нас были пушки образца 1942 года (ЗИС-3), калибр 76 мм. Я всю войну в артиллерии был - наша батарея была и противотанковая, и против пехоты. Когда батарею разбили, то дали пушки 1939 года (УСВ) - без дульного тормоза, довоенные.

Ну, слушай дальше. Дошли мы до пригорода Берлина, а там были разбросаны и машины разные, и танки – и наши, и немецкие, и неходовые, и ходовые - всякие. Мой командир батареи с одним командиром роты, капитаном, вдвоем сели в легковую машину и поехали немного впереди нас. Может, хотели эту технику смотреть, черт его знает. Мы пешком идем, а офицеры на машине. И я шел впереди наших, 1 мая это было (1 мая 1945 года), пропустил их машину вперед, подфарник у них горел, они ехали впереди. Потом вижу - то подфарник горел, а то уже не горит. Я же думаю, может, ждут меня, и иду прямо к ним, а наши солдаты где-то там сзади. Поздно вечером это было, с 1 на 2 мая - не видно. И тут замечаю - напротив меня кто-то стоит. А у меня автомат был тогда. Я снял его с плеча, хотел крикнуть: «Стой, кто идет», а он повернулся и по мне из автомата! С немцем встретились! Немцев там было двое. А тут я как раз подвернулся... Они, значит, остановили машину - один по ту сторону дороги, другой по ту. А наши офицеры сидят в машине, не могут достать оружие, на них автоматы наставлены – все, смерть им уже. Так немцы как услышали что я недалеко, бросили машину, ничего им не сделали. Может, испугались, думали что их уже окружают, не знаю. От машины отбежали – видят, что я иду. Так они по мне... Как дал очередь, если бы немного вправо, так попало бы поперек груди, а так я был к ним вполоборота - две пули в руку, одна в грудь - три ранения. Фуфайку на мне вся висела. Я матюкнулся и упал. А немцы... там лес - они свернули с дороги и пошли в тот лес. Наши потом ходили там, искали их, ну походили - так где они уже давно? На следующий день наша батарея встретилась с американцами. Мне передали. А еще Берлин не был полностью взят. Так что, я до конца войны не дотянул. Повезли меня обратно в Польшу, в Познань - я ее штурмовал и попал там в госпиталь. За спасение командира меня наградили орденом Красной Звезды, прямо в госпиталь принесли. Четыре месяца пролечился - и обратно в Германию. И там потом 7 лет служил.

- Как относились к немецкому населению?

- Когда зашли в Германию, то был приказ главнокомандующего, вплоть до того, что расстреляют. А то бывало всякое - и разбои, и дома сжигали. И тут приказ, чтобы никакого вреда населению не делали. Если будешь такое делать - расстреляют. С солдатами не считались. Не так как сейчас - стоит и милиция, и все, а порядка нет. Тогда такого не было. Не послушал - все! Ну вот зашли мы в Германию. У них там по плану все, ровненько - улица как улица, дом как дом. И под каждым домом подвал, и в подвале там все что хочешь. У нас тогда понятия не было «закрутки», а у них полно! Первый раз увидели тогда, что такое закрутки. Когда наши пришли в Германию, то у солдат из вещей разве что какая-то тряпка была. Сразу все полезли по погребам, когда наши в Берлин шли, то брали все что видели. Мы искали часы и всякую мелочь, а тыловые брали все, грузили на машины. У пленных мы часы забирали, само собой.

Когда зашли в Германию, то нам попадались разве что коты или собаки. А людей никого не было - ни старого, ни малого. А потом стали появляться понемножку - сначала старики. Один дед говорит нам: «Я уже 20 лет коммунист». Знают, что если коммунист, то не трогают. И потом молодых закрывают, прячут, одни старики сидят. Наши все перерывают, молодых таскают, ищут, может, где-то их солдаты прячутся. И девушек искали, это не секрет ...

- Изнасилования были?

- Было... Но так людей не трогали, не убивали. Не так, как немцы наших. Ну и приказ у нас был такой, что Боже упаси! Говорили так: «Мы освободители, а не поработители». Так что нам нельзя было этого делать.

- Как Вы относились к немецким солдатам?

- У нас никакой злобы к ним не было. Да и мы на фронте как животные жили - думали только о том, как выжить. И на кого злиться - на солдат, которые против нас стоят? Ну злись, давай! Поможет оно тебе? Будешь злиться за то, что он воюет? Их пригнали на фронт, они сражались как и мы. Его заставляли и меня заставляли... Не было у меня злости к ним, и сейчас нет. Да и разве я их сейчас вижу?

- Как действовала немецкая авиация во время войны?

- Мы несли большие потери от них, особенно в Белоруссии. Один раз попали в белорусской деревне под авианалет. После налета один их штурмовик развернулся сзади и пошел над селом - стрелял по всему что видел. Зенитчики подбили его, и он подбитый, горящий, пошел на нас! Куда бы ты бежал? Мне некуда было деться, я немного отбежал и упал на землю возле хаты. Самолет врезался в землю метрах в двадцати от меня. Горячий осколок попал мне в шею, сзади - пекло страшно! Слава Богу, что он уже потерял силу в полете, а то бы снесло голову. Я взял его потом, показал ребятам: «Вот смерть моя». Всего не рассказать, это дней пять надо! Да и забываю много.

- Приходилось участвовать в рукопашном бою?

- Нет. Вот ближний бой был не раз - из трехлинейки, из автомата. Бывало, наша пехота убежит, немцы обойдут с фланга и идут на нашу батарею. И тогда мы сражались с немецкой пехотой - стреляешь, видишь, что упал, а убил или ранил... И их пехота стреляла наших, и гранатами забрасывали друг друга. Бои были страшные.

Немцы в основном пускали вперед танки. А перед этим артподготовку делали. Ну а сначала разведка, само собой. Когда в обороне стоим, то каждая сторона мины ставит перед собой. А когда надо идти в наступление, наши саперы разминируют перед нами коридор - неширокий, сторону идти нельзя, мины. И вот надо его быстрее проскочить. А когда наступление пошло дальше, то эти проходы расширяют. Пехота, танки идут в наступление по коридору, а по нему стреляет все, что только можно.

Еще тебе расскажу. В Белоруссии, зимой 1944 года был такой случай: немцы заняли оборону в болотах, линия окопов была перед нами километра 2-3. В центре болота был полуостров. Разведка слабо разведала, что на том полуострове - казалось, что это дыра в немецкой обороне. А немцы там засаду сделали, и когда туда пошла наша пехота (примерно до батальона их там было) - все там легли. Подпустили их близко и расстреляли. Я тогда попал в команду, которая свозила убитых и раненых. На том полуострове сделали одну братскую могилу, и всех похоронили там - написали фамилии кого знали и все. Больше всего убитых всегда было у пехоты, ее никто не жалел. В артиллерии потери были все же меньше. Из артиллерии обычно перед нами шли сорокапятки, а потом уже мы. В конце войны сорокапятки сняли, и вместо них уже наступали мы - сразу за пехотой. А бывало так: идет бой, наши танки, пехота отошли, а мы остались. И тогда отступаем, пушки тянем на себе.

Кто бы что ни говорил, а наших гибло гораздо больше чем немцев. Вот, например, Чернобыль - он же сам стоит на горе, а к нему был подъем, кустами заросший. Немец занял оборону на горе, а наши наступали снизу, по кустам. Моего дядю тогда же, в 1943 году, призвали в пехоту, не обучили никак, обмундирования не дали - кинули туда, под Чернобыль. Командир сказал: «Пулю собой остановишь, и то хорошо будет». Я это знаю, потому что, когда шел из Чернобыля на передовую, то встретил дядю и он мне рассказал. Вот так «старший брат» к нам относился! И их там столько полегло... Силой брали и гнали туда... Дядя там остался жив, но вскоре погиб в другом месте. Когда русские пришли, то говорили нам: «Вы, бляди, с женами спали, пока мы воевали за вас. Идите, искупайте кровью». Вот так! Вот Путин, или как его там, недавно заявил, что «мы и без Украины победили бы». А сколько они нашими хохлами натолкли? Говорили: «Если будешь жив, то там и оружие возьмешь». Война была на уничтожение народа!

- Как кормили на фронте?

- Когда как. Кашу давали, американские консервы. А бывало, что и никак. Если кухню разобьют, то нет ничего. Что найдем, то и наше. В Германии мясо, сало попадало нам, а Белоруссия бедная была - «бульба» и все. Да и домов путевых у них там не было - стоит в лесу хатка, из дерева сбита кое-как, не мазана, мхом законопачена, да и все. Крупных городов там мало - маленькие деревни, хутора были.

- Как оцениваете качества немецких солдат?

- Воевать с ними было очень трудно. Солдаты у них были не то что наши. И обучены были, и грамотные. Там не обижали солдат как у нас, они каждого солдата считали. И сейчас, после войны, там выживший солдат в почете. А нас после войны никто не считал, что мы фронтовики – вот так! Сначала платили за награды, так и то отменили. Кто имел медаль «За отвагу», тому больше всего платили, но платили за одну. Я две медали «За отвагу» имею, а платили почему-то за одну.

- В каком звании закончили войну?

- Старшиной был.

- Сколько у Вас ранений?

- Три. В шею сзади осколком, в ногу - не сильно, и в конце войны пулевые.

- Чем награждены во время войны?

- Орденами Отечественной войны II степени, Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу». Ну и медали «За Варшаву», «За Берлин» - их я не считаю за боевые, их всем давали, кто там был. В 1985 году дали орден Отечественной войны I степени, юбилейный.

- Как считаете, награждали справедливо?

- Нет. Во-первых, то, что офицерам больше наград попадало, а второе... Героя у нас дали одному там по разнарядке. Мы жизнь клали, перед этим три боя были таких, что едва живые оставались! И ему Героя, а нам ничего. Хотя если бы нам за все давали награды, то некуда было бы их вешать. Часто было так, что нужно человеку орден давать, а ему «благодарность».

- Каково Ваше отношение к политрукам на фронте? Они были с вами в бою?

- Прятались они. Как говорил жид: «Поставьте немца за углом, а мне дайте автомат с кривым дулом» (смеется). Там такая публика была. Я тебе так скажу - каждый свою шкуру защищал. Мало таких было, очень боевых.

- Как оцениваете уровень наших потерь во время войны?

- Очень большие. Люди менялись постоянно. На каждую пушку было по 5-6 человек, а после двух-трех боев остается по двое, а то и по одному, новые приходят. Вот бывает, идешь, а раненых лежит... Командирами батареи у нас были лейтенанты, менялись они часто - то убит, то ранен, я и имен их не помню.

Сила у нас была - людей было много. Было чем дырки затыкать - людьми! Не техникой, не снарядами, а людьми... А немец техникой воевал - вот такая разница.

- Что вы скажете о причинах войны?

- Что я слышал - договор о ненападении был с Германией на 20 лет. Доставляли им пшеницу, рожь, всякую продукцию. Перед войной разведка немецкая везде развита была, а наша же, думаю, слабо. Думали на 20 лет вперед, что не нападут. Немец подготовился, собрал силу, армию обученную, опыт войны в них уже был - в Европе. Не так как мы - пасли скот, пастухами и в армию забрали. Там такого не было - их с детства учили военному. У них все до секунд рассчитано, галеты - и те по 20 лет лежали! Армия у них не голодала никогда, пайки были хорошие. А мы в армии супа не наедались! После войны я служил под Берлином в авиационной части - «летчиком» стал, служил в БАО (батальон аэродромного обслуживания), самолеты заправлял, а потом пошел в сержантский состав - «командиром» был. Так я тебе скажу что мы и тогда хлеба не наедались! Нарежут хлеба на стол - не хватает, давай пайками делить. Стыдно, что солдат пайками не наедается! В 1947 году у нас голод, а туда два корабля пришло - с пшеницей и с рожью. В Германии в магазинах хлеб был и белый, и черный, и какой хочешь. Мы, бывало, зайдем, купим белого хлеба и едим. Армия! Победители! А у немцев был хлеб. Половину продовольствия им поставляли наши - все ж коммунизм хотели немцам показать.

Сразу после войны мы дружили с американскими солдатами. Они уважали нас, знали через что мы прошли. Все расспрашивали о наших боях с немцами, еще и не верили, как можно было выжить. У них обеспечение было очень хорошее - угощали нас шоколадом, сигареты давали. Американцы были простые ребята - у меня хорошая память о них. А потом, когда Союз с Америкой рассорились, то к ним уже не пускали, и мы уже с их солдатами не виделись.

- Верили ли Вы и Ваши товарищи на фронте в Бога?

- Ни я, ни те, кто воевал рядом со мной, Богу не молились. И о спасении никто не просил, и разговоров таких между нами не было.

- Надеялись выжить на войне?

- Нет. Я был уверен, что меня рано или поздно обязательно убьют. Как можно надеяться, когда такой кошмар творится? И никаких мыслей на будущее у меня не было.

- Что почувствовали, когда узнали о Победе?

- Лежал в госпитале, и когда мы, раненые, услышали об окончании войны, радость была большая! Плакали, кричали, пели. Кто в ладоши хлопал, а у кого и рук не было - ногами махали...

- Как сложилась Ваша судьба после войны?

- Приглашали меня в армии учиться на офицера. Но я не пошел - я семь лет после войны служил в Германии, редко пускали в увольнение, а то все в караульном помещении. Ты можешь себе представить? Молодому человеку! Так мне надоело это - притом еще с Америкой чуть война не началась (советско-американский конфликт 1949 года). Был я комсоргом роты, раза два посылали меня с поручениями, ездил по Германии. А под Берлином есть парк Сан-Суси - старый парк, красивый. Мы вместе собрались и сфотографировались там на память, солдаты. Фотограф сказал, чтобы я через неделю пришел за фотокарточками. А мне в части не дали, не пустили! Потом перебросили нас в другое место. И мои карточки пропали, а так хоть память была бы... И с фронта никаких фотографий у меня нет. Еще когда взяли Брест-Литовск (28 июля 1944 года), переходил я по мосту в крепости, и корреспондент меня сфотографировал, а так никто на фронте у нас этим не занимался. Корреспонденты были, но к нам они не заходили. А те фотокарточки что есть, это уже послевоенные.

- В 1952 году Вы демобилизовались?

- Демобилизовался. А еще была история - чуть за решетку не попал. Я служил в авиационных войсках, отпуск дали за 7 лет дважды – в 1948 и в 1952 годах. Ездил домой, через Брест-Литовск – отпускали на 10 дней, а если едешь обратно с опозданием, то отправляли в Картуз-Березку, в Белоруссию (лагерь СМЕРШ Береза-Картузская) на «разработку». Я первый раз приехал без задержки, а второй раз еду обратно, знаю, что 2 дня есть в запасе, а меня задерживают в Бресте. Приехал к обеду, додержали до вечера - пропуск дальше не дают: «Подождите, подождите». Я говорю им, что не опоздал еще - показываю документы, там еще двое суток на дорогу. Додержали до вечера - а что же завтра скажут? Переживаю, думаю - за что же меня задержали? Наутро говорят: «Явиться в комендатуру». Пришли мы туда - человек 40 или 50 собралось. И тут заявляют нам: «По приказу главнокомандующего оккупационными войсками вас пересылают в Куйбышев». А причина была в том, что американцы тогда все расспрашивали у нашего командования, почему у нас до сих пор служат солдаты с войны. И пошел приказ отбирать этих людей и переводить их вглубь Союза. Меня назначили старшим группы - ездил в Кобрин, под Брестом, отбирал солдат и сопровождал их в Куйбышев. Направили меня туда летом, еще когда было тепло, сказали написать письмо в часть - чтобы выслали шинель, вещи мои. Я написал, а никто ничего не выслал. Уже перед демобилизацией, когда отправляли домой из Куйбышева, ребята принесли мне шинель рваную - холодно же было. Потом присылают двух солдат за мной - вызвали в комендатуру. «Ты украл шинель, сейчас получишь пять лет тюрьмы». Вот так! Вот, думаю, сейчас вместо того, чтобы ехать домой, в тюрьму сяду! А я и не знал, где они ту шинель взяли. Потом пришли те ребята, рассказали, что это шинель одного из них, и меня отпустили.

Приехал домой, к матери - все развалено, налоги на все, что есть во дворе - на деревья и то был налог. Давай платить за мать. А финагент мне заявляет: «Вы же служили, у вас деньги есть». У матери ничего не было - ни коровы, ничего. А все равно плати - столько-то молока сдай. Думал работать возле техники, приехал в село - а в колхозе и машин-то нет. Наше село Сидоровка всегда было бедное, 400 дворов было после войны, земля песчаная - урожаи были маленькие. Комаровка, Оленовка, Берестовец больше, и земля лучше - здесь люди еще до колхозов жили зажиточнее. Сестра у меня не вышла замуж, осталась с матерью. А я как раз женился. Здесь, в Берестовце, земля лучше, больше село - я купил здесь хату, переделал ее.

Пошел на работу в РТС. Был набор на механиков-комбайнеров - куда деваться, пошел. Когда учились, то тем, кто был от колхоза, что-то платили, а мне от РТС ничего. 6 или 7 месяцев отучился, закончил, работал на прицепном комбайне - к трактору цеплялся. Сначала попал в Кладьковку, пробыл там 2 года, на третий год появились самоходные комбайны, и мне дали самоходный комбайн, в 1955-м. Гоняли эти комбайны по всему району. Проработал 25 лет - и на комбайне, и шофером, и трактористом - в Нежине заочно учился в техникуме, получил права. В 1980 году вышел на пенсию, работал в пожарной команде. Там купили новую машину, взяли меня шофером - нас двое было. Машина на мне была записана. Так кататься все любят, а когда сломается - иди, Иван, долбайся. Я чиню, а он катается (смеется), я езжу мало - только ремонт делаю. Говорю: «Забирайте у меня машину». Лет 5 или 6 я там проработал - не так и много. Дома хозяйство держал, еще и сейчас поросенок есть - слава Богу, родственники помогают. Детей у нас нет. Был один ребенок, но умер маленьким, а потом уже Бог не дал...

Участников войны теперь уже мало. Раньше когда собирались на День Победы, то стола 3-4 накрывали, а сейчас нас двое или трое на все село, и никому мы не нужны. Что, депутаты эти за нас переживают? Они живут, что хотят то и делают - и деньги у них, и машины, и все на свете. Как это так, что когда в больницу иду, с меня постоянно сдирают копейку? Ну как это так, скажи? За что же я воевал? Тогда говорили: «за Родину», а что эта Родина мне? Дают ту пенсию несчастную и тут же забирают - на лекарства отдаю все полностью, не хватает иногда. И никому оно не болит, никому не расскажешь... Только что-то насобираешь и все туда. А ведь нас уже осталась кучка...

- Вы часто вспоминаете войну?

- Зачем ее вспоминать? Хорошего там ничего не было, одна только смерть и муки. Редко когда вспоминали между собой, кто был на фронте. А так не было такого разговора. Ну, еще раза два или три приглашали в школу, немного рассказывал.

- Снилась война?

- Снилась, а как же... И часто. Товарищи снились... Потом реже стало.

Иван Митрофанович Сабердин умер 28 августа 2011 года.

Читати украiнською

Интервью, лит.обработка и перевод:А. Ивашин


Читайте также

Я сам забегал за щит каждого орудия после каждого выстрела и ключом поворачивал шток противооткатного устройства, чтобы выбрать ненужный поворот, который недоставало. Был слишком длинный откат у этой пушки, и была опасность сорвать поршни противооткатного устройства. Однажды получилось так, что я выбежал за щит поправить...
Читать дальше

В февра­ле на франкфуртском направлении мы выш­ли к Одеру. Здесь под Лебусом мы уничтожили много немцев с помощью «психологической атаки». Подпустили немцев, они залегли. Я оставил наводчика за себя, взял автомат и пошел собирать пленных немцев. Они все деморализовались. На их глазах в результате прямого попадания их товарищи...
Читать дальше

Зима 1943-44 годов прошла в обороне. Лишь изредка проходили бои местного значения, да разведка постоянно ходила в поиски за «языками», но не всегда удачно – немцы несли службу на постах очень бдительно. Зима выдалась суровой. Снежные бураны часто заносили окопы и блиндажи. Их приходилось постоянно откапывать. В блиндажах не было...
Читать дальше

Внезапно над нами появился немецкий самолет, стрелявший из пулемета. Я приготовился стрелять в него из винтовки, но командиры запретили мне делать это, чтобы "не демаскироваться". Попасть в самолет не трудно, но толку от этого мало.

Читать дальше

Когда началась артподготовка, перед атакой комдив приказал оркестру сыграть Интернационал. Когда пехота услышала эту музыку, она бросилась вперед. И вдруг одна огневая точка немцев на моем участке заработала. У моих артиллеристов был приказ: если ваша цель подавлена, а работает какая-то другая, то бей немедленно! И все мои...
Читать дальше

Знайте, я не был героем, не совершал особых подвигов. Я был рядовым молодым воентехником из тех, кого наш генерал при вручении наград назвал трудягами войны.

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты