Шавич Яков Нахумович

Опубликовано 25 апреля 2010 года

7830 0

Я.Ш. - Родился 5/4/1925 в городе Вильно (Вильнюсе), входившим в то время в состав Польши. Родители были портными, простыми людьми далекими от политики, и только в 1938 году (когда в Вильнюсе появились еврейские беженцы из нацистской Германии, и наша семья, как и вся община, стала помогать несчастным), в моей семье впервые пошли разговоры о том, что и нас, в будущем, возможно, ожидает подобная горькая судьба.

До этого момента, даже когда в 1937 году по радио мы услышали речь Гитлера, нам казалось, что до Польши эта "коричневая зараза" не доберется. Первого сентября 1939 года, в день начала Второй Мировой Войны немцы бомбили радиостанцию в Вильнюсе, расположенную неподалеку от нашего дома. Была объявлена всеобщая мобилизация в польскую армию, и в одну из сентябрьских ночей по нашей улице загрохотали танки, в город зашли "русские Советы ", Красная Армия. Через некоторое время Вильнюский край был передан Литве, хотя в самом Вильнюсе литовцев фактически не было, в городе жили в основном только поляки и евреи.

Г.К. - Каким было отношение жителей Вильнюса к новой власти, когда в 1940 году Литва стала советской?

Я.Ш. - По-разному... Например, вильнюсские евреи радовались приходу новой власти...

Многие раньше думали, что Советский Союз это настоящий рай для трудового народа, оплот демократии, но у большинства взрослых людей все иллюзии быстро испарились, вильнюсское НКВД быстро все расставило "по своим местам".

Началось массовое "выселение буржуев и националистов " в Сибирь, но критерии для высылки никому не были непонятны, "под раздачу путевок" попадали и семьи рабочей бедноты и обычные люди, никогда ранее не состоявшие в какой-либо политической партии. Все быстро осознали, что надо "держать язык за зубами", никто вслух прилюдно поступки новой власти не обсуждал. Закрыли все частные предприятия и бывшие польские учреждения, были введены ограничения на частную торговлю.

Отец стал трудиться в государственной артели. Мне тогда было 15 лет, и коммунистическая пропаганда оказала на мое мировозрение большое влияние.

Я вступил в комсомол, искренне верил во все, что нам говорили коммунисты и комсомольские вожаки. Новая власть отменила плату за обучение, и в 1940 году стал учиться в механическом техникуме. О том, что в скором времени может случиться война с немцами, никто серьезно не думал, пакт Молотова-Рибентроппа ввел многих людей в заблуждение.

Г.К. - Как Вам удалось уйти на Восток в первые дни войны?

Я.Ш. - Двадцать второго июня город бомбили, и уже на следующий день я уходил из Вильнюса. Ушел, потому что был комсомольцем, и знал, что немцы убивают комсомольцев и коммунистов. Отец дал мне на дорогу триста рублей и сказал на прощание: "Сынок, надеюсь, что мы еще встретимся..."...

Мои мать, отец и младший восьмилетний брат Файвель погибли в гетто...

Из Вильны шел с тремя товарищами-комсомольцами, и когда мы добрались до "старой польско-русской" границы, то дорогу на шоссе беженцам преградил заградотряд из пограничников. Все проходы были ими заблокированы, нам в лицо говорили: "Западников - не пропускаем!". Ночь мы провели прямо на земле, а на следующее утро услышали, что на восток пропускают только коммунистов и комсомольцев по предъявлению партбилета. Мы обошли горящий Минск, сели в стоящий на "голом месте" эшелон, проехали на нем километров тридцать, потом налетела немецкая авиация , разбомбила эшелон и нам пришлось лесами добираться пешком до Орши.

Нас собралась целая группа вильнюсских парней, человек пятнадцать.

Кругом паника, постоянные бомбежки, по дорогам идут колонны войск в разные стороны. Ночью мы вышли из леса, кушать нечего, стали искать еду в разбомбленном эшелоне. Пошли дальше..., и тут на дороге нас задержал заслон НКВД, всех посадили под арест, ведь никто из нас не знал русского языка и не мог объясниться с чекистами.

В сарай, где нас держали под конвоем, пришел политрук, внешне похожий на еврея, и спросил на идиш: "Что евреи едят в субботу?", мы ответили: "Фаршированную рыбу", и он понял, кто перед ним, сразу сказал чекистам: "Отпустите их, это евреи".

В Смоленске мы сели на поезд-"товарняк", увозящий беженцев вглубь страны, и через несколько недель пути оказались в Пензе, где "литовских беженцев", человек пятьдесят, поселили в общежитии. Среди нас были один депутат ВС Литвы и один известный коммунист из ЦК КП Литвы. Они добились, чтобы нас распределили по заводам.

Я через неделю оказался в селе Николопестровка, где стал работать на военном заводе №354 (бывший стеклозавод "Красный Гигант") выпускавшем оптику для армии, трудился по своей специальности - слесарем в инструментальном цеху. Работали ежедневно, без выходных, смены по 12 часов. Меня поместили на постой в деревенский дом, к замечательной женщине, Груше Черновой, муж и сыновья которой уже были на фронте.

Г.К. - Когда Вы призвались в армию?

Я.Ш. - Я ушел в армию добровольно. Еще зимой 1941-1942 всех мужчин - "литовских беженцев" мобилизовали и отправили на формировку Литовской стрелковой дивизии.

Но меня не взяли в армию по возрасту. Я несколько раз приходил в военкомат, "качал права", и требовал, чтобы меня забрали, но мне тогда только исполнилось семнадцать лет, и повестку не давали. Но как-то приехал на завод представитель Литовского Советского правительства, по моей просьбе он написал письмо в военкомат и меня взяли в армию, как добровольца. Направили меня в Балахну, где находился запасной батальон 16-й СД, но сама Литовская дивизия к тому времени уже отбыла на фронт.

В запасном батальоне я пробыл почти год, был определен в учебный взвод, готовивший минометчиков на 82-мм и 50 мм минометы. Кормили все время пшенкой, но голода в запасном батальоне не было. В запасном батальоне я неожиданно встретил несколько своих одноклассников, которые также успели уйти на Восток в июне сорок первого.

Г.К. - Находясь в Балахне, Вы знали, что происходит с Литовской дивизией на фронте? Разгром дивизии под Алексеевкой как-то обсуждался в запасном батальоне?

Я.Ш. - Мы ничего толком не знали, и когда после выписки из госпиталей в запасной батальон прибыли раненые под Алексеевкой, то они ничего не рассказывали, это уже были "советские люди", которые просто боялись говорить вслух о том, что произошло с дивизией в феврале-марте 1943 года и по чьей вине случилась эта трагедия.

Уже потом, на фронте, мне участники тех боев все подробно рассказали, как гибла 16-я СД в орловских снегах...

Г.К. - Почему так долго находились в запасном батальоне?

Я.Ш. - Командир батальона запретил отправлять на передовую солдат младше 18 лет. Весь двадцать пятый год рождения собрали вместе в одном подразделении и отправляли в маршевую роту, на передовую, только по достижении восемнадцатилетнего возраста.

Но постепенно шла отправка на фронт, Литовская дивизия нуждалась в пополнении.

Моего товарища по школе Сендеровича отобрали в спецроту 16-й СД, готовившей партизан и диверсантов для работы в немецком тылу на территории Литвы, обучили на радиста и забросили на парашюте в составе группы в Рудницкую пущу.

Гольдберга, с которым мы все годы сидели за одной партой, отправили в пехоту и в одном из боев он погиб. В стрелки с маршевой ротой ушли Авраам Версес, Хаим Шер, в "сорокопятчики" попал другой мой одноклассник Мотель Табориский, убитый в январе 1945 года. Летом 1943, нас, примерно 60 человек-"запасников", собрали в маршевую роту, и объявили, еще в Балахне, что мы едем на пополнение 224-го артполка 16-й СД. Это известие многие из нас восприняли как добрую весть, шансов выжить в артиллерии было намного больше, чем в пехоте.

 

 

От одного "маршевика" я узнал, что в артполку, в 1-м дивизионе на 2-ой батарее служит ездовым двоюродный брат моего отца по фамилии Орман, и решил попробовать попасть на эту батарею, и когда нас привезли на фронт и за нами пришли "покупатели"-артиллеристы, то я сразу заявил: "Хочу на 2-ую батарею", никто не препятствовал.

На этой батарее как раз не хватало 2-х наводчиков, мне устроили небольшой экзамен по математике, задали несколько элементарных вопросов, я дал правильные ответы , и мне сказали, что я буду назначен наводчиком в расчет 3-го орудия.

Г.К. - Как Вас приняли на батарее? Кто служил в ее составе, кто командовал подразделениями батареи?

Я.Ш. - Приняли меня на батарее хорошо, я оказался самым младшим по возрасту, и все батарейцы меня стали звать по-литовски: "Мажукас" - "маленький".

Батареей командовал капитан Жемайтис, бывший кадровый офицер Литовской Армии времен правительства Сметоны. Моим артвзводом командовал старшина, литовец Мужникас, а офицером - "старшим на батарее" был литовец, лейтенант Смольскис.

Я попал в расчет 76 -мм орудия, в котором было всего 4 человека: командир орудия - литовец Банулис, заряжающий пожилой еврей Курманд, я и подносчик снарядов из "русских литовцев". Тремя другими расчетами командовали евреи, и все четыре наводчика орудий на батарее являлись евреями Этельбойм, Магидович, мой земляк Хармац, Сегаль, два Каца (один из них учился до войны со мной в одной гимназии). Отделением артразведки командовал мой товарищ Борух Рожанский, связистами - Давидович. Парторгом батареи был русский из Паневежиса, сержант по фамилии Киселев. Русских ребят на батарее было всего несколько человек, одним из них был бывший уголовник по фамилии Яковлев. Многим он из-за своих "блатных манер" казался ненадежным товарищем, но на деле все было наоборот, - настоящий герой. 1/5/1944 немцы внезапно атаковали наши передовые позиции, пехота стала отходить, а сержант Яковлев, находясь на окруженном НП, вызвал огонь на себя, да еще организовал отражение атаки личным оружием, и сказал всем, кто был с ним рядом на НП: "Если кто побежит, лично пристрелю!". В конце войны среди ездовых батареи появились два пожилых среднеазиатских нацмена, но их фамилии из моей памяти стерло время...

Прибыл на батарею, прицел 76-мм орудия я знал раньше, но никогда из орудия не стрелял. Мой командир орудия Банулис, литовский коммунист, человек прямой и смелый, сразу мне объяснил: " Делай все, как мы. Видишь, что мы в щель прыгнули, сигай за нами, видишь, мы назад к орудию, тоже не отставай. Когда стреляем, услышишь команду "Огонь!", сразу открывай рот и смотри, чтобы никто не стоял на откате орудия. А остальное - ты сам все скоро поймешь"... Выдали мне карабин, патроны.

Ну, и, главное, ко мне, к орудию, каждый вечер приходил мой дядя Орман и многое разъяснил, многому научил в солдатском деле. Все приходит с опытом, я быстро "насобачился", и вскоре влился в жизнь батареи как полноправный боец и надежный грамотный наводчик. Проблема была вот в чем, - на каком языке общаться? - уроженцы Вильнюсского края - "поляки" ни слова не знали по-литовски, а многие литовцы из "кадровиков", как и мы, "поляки", - с трудом говорили по-русски. В "еврейских расчетах" поначалу все команды отдавались на идише. Но я быстро "схватил" литовский язык и уже через полгода говорил по-литовски бегло и без акцента.

Но со временем на всей батарее все команды в бою отдавались на русском языке.

Г.К. - Какой стрелковый полк обычно поддерживал Ваш артдивизион?

Я.Ш. - В основном нас придавали 167-му стрелковому полку полковника Мотеки.

Кроме этого мы участвовали в общей артподготовке перед каждым наступлением.

Мы заранее знали, что намечается наступательная операция: если каждую ночь на передовую подвозили снаряды, пополняя наш боекомплект или делая резервный, то становилось ясно, скоро пойдем вперед. В июне 1944 года, когда началось общее наступление в Белоруссии, мы, за сравнительно небольшой промежуток времени, выпустили без остановки свыше 200 снарядов во время артподготовки, ствол орудия накалился докрасна.

Г.К. - С прямой наводки или "с марша" часто приходилось вести огонь?

Я.Ш. - Нет, такой вид стрельбы характерен для наступления, а мы с осени сорок третьего года и до конца июня 1944 года "топтались" на одном месте, стояли в обороне, где орудия дивизиона находились в полутора-двух километрах от передовой и вели огонь с закрытых позиций. Но были моменты, когда орудия нашей батареи, входящей в состав дивизионного артполка, (а не в полковую артиллерию), в обороне выводили даже на "нейтралку", для подавления немецких огневых точек.

В Белоруссии, под Городком, на одном участке немцы под покровом темноты выводили свою пушку на прямую наводку и в упор стреляли довольно удачно по боевым порядкам нашей пехоты. Моему командиру Банулису дали приказ - на рассвете вывести свое орудие на прямую наводку, и покончить с этой "наглостью". На рассвете я эту пушку вторым снарядом уничтожил, поднял в воздух вместе с расчетом прямым попаданием.

А с марша стрелять пришлось уже в Прибалтике, возле Кельма. Мы шли в колонне и из леса нас начали обстреливать. Батарея развернулась прямо на дороге, каждое орудие выстрелило по опушке леса по десять снарядов и сразу стало тихо. Поехали дальше...

Мой последний бой, который произошел в октябре сорок четвертого, шел с прямой наводки, нас выдвинули впереди пехоты и объявили, что на нас движется танковая дивизия СС "Герман Геринг" ...И утром на нас действительно пошли немецкие танки...

Г.К. - Из личного оружия артиллеристам Вашей батареи приходилось вести бой?

Я.Ш. - Были отдельные случаи. Запомнился эпизод в болотах под Витебском, когда батарея заняла позиции на краю, как говорили, непроходимого болота, и ночью на нас вышла немецкая разведгруппа. Я стоял в карауле возле орудия и услышал шлепки по воде. Позвал командира, еще несколько бойцов из расчетов. Соблюдая полную тишину, приготовились к бою, поставили ручной пулемет, и потом, по команде открыли огонь по болоту прямо перед нами. Утром обнаружили тела трех убитых немцев, на ногах специальные маты из соломы - "мокроступы" - с помощью которых разведка преодолевала топь.

Г.К. - На батарее были политработники? 16-я дивизия все-таки особая, национальная.

Я.Ш. - Нет, штатных политруков у нас не было, но на батарее были свои парторг и комсорг. Из политработников дивизиона запомнился Путриняс, после войны он стал секретарем горкома в Паневежисе. Один раз к нам на огневые позиции пришел даже сам комиссар дивизии (начальник политотдела). Под Шауляем, на дороге на Куршенай нас выставили на прямую наводку на танкоопасном направлении. Комиссар выстроил восемь человек: всех командиров орудий и наводчиков, и с пафосом, с надрывом в голосе, потребовал от нас, чтобы мы поклялись, что не отойдем с занятых позиций ни на шаг. Ему прямо в лицо ответили, что в строю перед ним семь евреев и один литовец из "старых" коммунистов, так что мы и без всякой клятвы умрем, но не отступим назад...

 

 

Г.К. - Непривычный национальный состав подразделений 16-й национальной СД вызывал какую-то реакцию или недоумение у красноармецев из обычных частей?

Я.Ш. - Конечно... Часто на стыках с нами стояли "русские" части, и когда бойцы из этих подразделений слышали у нас нерусскую речь, а литовский или идиш, то у всех это вызывало неподдельный интерес, мол, кто такие? Один раз сидим на позициях, разговариваем на идише, рядом стоят противотанкисты из "русской", обычной части. Подходит к нам оттуда какой-то боец и спрашивает по-русски: "Ребята, вы что, все евреи?" - "Не все, но половина наберется" - "А меня все на батарее донимают, что я один еврей за всех наших на передовой воюю!". Наш взводный, кстати, литовец по национальности, говорит ему: "Тогда веди свою батарею к нам в гости, мы угощаем"...

Межнациональные отношения в самой Литовской дивизии были нормальными, за все время в армии я только один раз, еще в запасном батальоне, услышал от одного "российского литовца" по фамилии Ненис оскорбление - "Жидовская морда".

В казарму зашли, и мы, евреи с минвзвода, его сразу избили, "от всей души".

Г.К. - Дивизия была, как иногда ветераны выражаются - "местечковой", но соблюдалась ли уставная армейская субординация в отношениях между офицерами и рядовыми красноармейцами и сержантами?

Я.Ш. - Если командиры были из бывших офицеров Литовской Армии, то дисциплина и все что с этим связано были железными, без малейшего намека на панибратство.

В стрелковых ротах был намного проще в отношениях между бойцами и офицерами.

Наш командир батареи Жемайтис был "кадровиком", на батарее мы его почти не видели, он почти все время находился с "управленцами" на ПНП (передовой наблюдательный пункт) и оттуда корректировал стрельбу своих орудий. Когда он появлялся на батарее, то первым делом по возвращении с передовой шел проверять коней, для него лошади были важнее других проблем, ведь орудия наши были на конской тяге, перевозились низкорослыми выносливыми дикими монгольскими лошадьми. Жемайтис был, как и все офицеры-литовцы, педантичным и строгим, всегда подтянутый, трезвый и серьезный.

Но взводным командиром у нас был старшина, который "дистанцию" с бойцами расчетов не соблюдал... Один раз мимо позиций батареи идет мой старый товарищ и земляк, капитан Коэнцадик. Я кричу ему: "Сережа!", и тут комбат Жемайтис на меня оскалился: "Как ты ему кричишь, какой он тебе Сережа?! Для тебя он - товарищ капитан!", но тут подошел Коэнцадик и сказал: "Для него я всегда останусь Сергеем"...

Г.К. - Как кормили артиллеристов в 224-м артполку?

Я.Ш. - Обычно: каша, гороховый или пшенный суп..., мяса мы почти не видели...

Про голодный период в начале 1943 года под Алексеевкой вам уже рассказали, да и я сам тогда еще находился в Балахне. Зимой 1943-1944 под Невелем и в Белоруссии тоже было довольно голодно, даже хлеба не хватало, доходило до того что и дохлая конина в нашем рационе шла на "Ура". Первым делом в артиллерии заботились о фураже для лошадей, а потом уже вспоминали, покормлены ли бойцы?...

У нас как-то лошадь после удара о землю покалечилась и исдохла, составили акт - "убита осколком при артобстреле", и закинули конину в котел полевой кухни.

Наш взводный, старшина, поел вместе со всеми, и тут ему говорят, мол, как лошадка, товарищ старшина, вкусной получилась?, а он как узнал, что поел "дохлую" конину, взбесился, достал "наган" и кинулся убивать нашего повара - высокого полного литовца, тот еле от него смылся, да еще сутки прятался "от возмездия"...

Вспоминается один курьезный случай. Когда в Восточную Пруссию зашли, то нам приказом запретили что-либо есть в немецких селах, мол, все продукты специально заранее отравлены. Но заходим в дом, а там висят "частоколом" копченые колбасы, как удержаться и не попробовать? Рядом свинарник, схватили трех свиней, пометили их крестом , и стали кормить их колбасой, "на пробу", час-другой подождали, все свиньи еще живы, тут и мы принялись колбасу "употреблять", да набирать про запас.

Г.К. - Когда перешли границу с Пруссией, какие чувства испытывали?

Я.Ш. - Воодушевление было сильным, и, конечно, главное - было дикое желание отомстить врагу уже на его земле. К тому времени мы все знали, что наши семьи поголовно уничтожены немцами и литовскими полицаями...

Перед первым залпом по немецкой земле, мы мелом писали на снарядах "послания", а потом по приказу командира - "По немецкому логову! Залпом! Огонь!"...

Пошли вперед и видим перед собой на дороге - уже висит большой плакат со словами "Вот она, проклятая немецкая земля!"...

Г.К. - "Трофейная лихорадка" имела место в Восточной Пруссии?

Я.Ш. - Нет. Может в конце войны она чувствовалась, но осенью сорок четвертого всех интересовали только трофейная выпивка и еда. Серьезные трофеи были в основном у пехоты и у разведчиков, артиллеристы шли уже "во второй волне". Я об этом вообще не думал, тем более, являясь наводчиком, был обязан находиться все время рядом с пушкой, не имел права отлучиться от орудия дальше, чем на несколько метров...

Один раз, в Пруссии, стоим на прямой наводке и видим, как со стороны немцев, по направлению к нам быстро движется карета, запряженная четверкой лошадей, извозчик в цилиндре, рядом еще какие-то "штатские", чуть ли не во фраки одеты, но видно, что все с оружием . Я приготовился выстрелить по ним, и тут узнал среди сидящих рядом с извозчиком своего земляка Иделя, из полковой разведки. Они угнали в тылу противника, в каком-то имении карету, загрузили ее трофеями, потом напились, сверху нацепили какие-то штатские шмотки, на голову цилиндры, и, пьяные, решили повеселиться... Их счастье, что я земляка признал, а то бы одним выстрелом всю разведку бы кончили...

Г.К. - Женщины служили на Вашей батарее?

Я.Ш. - Были две девушки, санитарки. Одна ППЖ комбата, а другая, постарше, лет двадцати пяти, никого к себе не подпускала.

Г.К. - Какими были потери на батарее?

Отправляли ли артиллеристов из 224-го артполка на пополнение пехоты?

Я.Ш. - До осени сорок четвертого существенных потерь на батарее не было, а потом, когда нас стали выводить на прямую наводку против танков, то начались серьезные потери... В пехоту от нас не направляли, причин тому я не знаю, но сколько раз поддерживаемый нами 167-й стрелковый полк оставался полностью обескровленным, от нас в стрелки никого не забирали, а вот у минометчиков или из тыловых подразделений забрать людей на пополнение стрелковых рот - это могли запросто...

Командир 167-го полка Мотека всегда воевал "напролом", людей не жалел, связисты нам потом рассказывали, как комполка время от времени требовал по связи от штаба дивизии: "Карандаши закончились, писать нечем. Срочно пришлите карандаши!"...

 

 

Г.К. - Каким было отношение к пленным и к "власовцам"?

Я.Ш. - Батарейцы в плен сами немцев не брали, пленных видели, только когда их конвоировали в тыл. Один раз был случай, рядом с нами стояла на стыке "русская батарея" из соседней дивизии. Мимо ведут пленных. И тут, "от соседей", вылетает со штыком в руке какой-то боец с криком: "Ванька, сука! Так ты, гад, с немцами!", и убивает ударом штыка одного пленного. Все к нему, оказывается, боец признал в пленном своего земляка, и на месте его зарезал... Все молча разошлись по своим местам, конвой повел остальных пленных дальше в тыл...

Г.К. - Как сложился для Вас последний бой?

Я.Ш. - Тринадцатого октября нас вывели на прямую наводку, поставили на насыпи, сказали, что на нас пойдут танки из панцер-дивизии СС. Мы закопались в землю, замаскировали орудия и стали ждать. У нас было 12 подкалиберных снарядов.

Мимо нас прошел расчет "сорокопятки", среди них был мой одноклассник Мотель Табориский, мы с ним обнялись, простились друг с другом перед боем ....

В двухстах метрах от нас находился молодой лес, из него раздался гул танковых моторов. Первый танк вышел из леса и вторым снарядом я его подбил. Второй танк пытался оттащить подбитого "товарищи", подставил мне свой борт, и я ему сразу всадил снаряд, танк просто "взлетел на воздух". Потом из леса вышел БТР с пехотой, и я всадил в него несколько осколочных снарядов... Бой затих по всей линии...

На рассвете был густой туман, я встал протереть панораму и тут почувствовал удар и сильную боль. Снайпер попал в меня... Пуля вошла в спину, а вышла внизу живота, кровь пошла фонтаном... Я упал, смог сползти с насыпи в кювет. Рядом находились только санитары из пехоты, они не хотели меня подбирать, мол, "не наш, пусть артиллеристы его вытягивают", но наш разведчик Борух Рожанский вскинул автомат на санитаров и заорал: "Пристрелю!". В санбат принесли, ко мне вышел доктор Пташек, осмотрел меня и сразу распорядился: "Возьмите его немедленно на стол, он уже не кричит", в смысле - истек кровью, если даже нет сил кричать... Очнулся я только через восемь дней после операции. Ранение было тяжелым, проникающее в брюшную полость, пробит мочевой пузырь, перебиты кости таза...

Г.К. - Чем Вы были отмечены за подбитые танки?

Я.Ш. - В госпитале получил письмо от комсорга полка, в котором он сообщил, что за бой 13/10/1944 я представлен к ордену Боевого Красного Знамени, но весной 1945 года мне вручили орден Славы 3-й степени. Замполит госпиталя, вручающий награду, еще поинтересовался: "Почему тебе Славу третьей степени дали приказом командарма 2-й гв. Армии, а не как обычно, приказом от своей дивизии?..."...

Кроме этого, мне, как наводчику, полагалась денежная премия, 2.000 рублей, по 750 - за каждый уничтоженный танк, и 500 рублей за БТР. Но, в то время за эти деньги можно было купить только две буханки хлеба с рук на базаре. Сам орден забрали в 1957 году пограничники, когда я уезжал из СССР, заявили, что запрещено вывозить наградные знаки из страны, но орденскую книжку мне оставили.

Г.К. - В госпиталях пришлось долго находиться?

Я.Ш. - Из дивизионного санбата меня на санитарном У-2 отправили в шауляйский госпиталь, но через месяц оттуда перевели в госпиталь, размещенный в Двинской крепости. Потом санпоездом отправили в глубокий тыл в горьковский эвакогоспиталь.

В начале апреля 1945 года я попросил меня перевести в госпиталь на родину, в Вильнюс, меня отправили в гарнизонный госпиталь №2922. Как-то утром открываю глаза, а на соседней койке лежит с забинтованной головой мой близкий друг, артразведчик Рожанский, который мне рассказал, что произошло с батареей и с моими товарищами в дальнейших боях. Из госпиталя, на костылях, я пошел к своему дому.

Но нашей улицы просто не было - одни обгоревшие руины, разбитые остовы домов.

Дом находился рядом с вокзалом, и, оказывается, в январе 1945 года на станции Вильнюс загорелся и взлетел в воздух состав со снарядами для "катюш", пожар перекинулся на нашу улицу и не один дом не уцелел... А вся моя семья и все остальные родственники погибли в гетто... Потом я лежал в госпитале №4892, и только в сентябре 1945 меня комиссовали из армии как инвалида 2-й группы, еще целый год пришлось ходить на костылях... Пошел работать слесарем на завод "Эльфа", выпускавший электромоторы, а в 1957 году уехал из СССР, как бывший "польский гражданин", и сразу из Польши отправился в Израиль, где и живу с той поры...

Интервью и лит.обработка:Г. Койфман


Читайте также

Артиллерийский полк, он важен только тогда, когда знает координаты. Прямой наводкой можно стрелять куда угодно, если тебе видно, куда стрелять. А если на три – четыре километра стрелять, то нужно знать координаты, а привязки на местности нет. Так вот, координаты развивали ходами. Что значит «ход»? Может ты когда-нибудь встречал...
Читать дальше

Когда попали в расположение своей бригады, нас сразу вызвали к начальнику особого отдела. Всё пытали: «Где ваш командир? Как он сдал вашу сотню?!» А майор погиб во время рейда, и в качестве доказательства его гибели, ему отрезали голову, и я принес её в своём вещмешке. Три дня нас мариновали в таком состоянии, даже не покормили....
Читать дальше

Да в любой момент мог погибнуть, ведь наш полк кидали на самые опасные участки. Помню, однажды немцы прорвались к нам на позицию, и мы с немецким офицером одновременно выстрелили друг в друга. Я него, а он в меня… Но я держал автомат у бока справа, и пуля попала в большой палец, разбила приклад, и прошла по касательной через бок. А...
Читать дальше

Первый танк подбили, он вспыхнул. У меня ребята, расчет, от радости запрыгали. Мы тогда все как дикари были, вообще... Ну, давай шуровать по ним. Тут уже надо быстро. Второй, третий, четвертый… Остальные танки сдрейфили, попятились назад, под гору. Повернулись, и тут уже все... «Катюша» заиграла, самолеты налетели, и так далее......
Читать дальше

Вся Военно-Грузинская дорога плотно заселена войсками, проделана огромная работа: туннели, в которых размещены склады, войска, оборонительные заграждения. Город как будто мертвый, только слышно как проходят войска. Фронт уже на подступах к городу. Десятки, сотни немецких самолетов летают над расположениями наших войск и...
Читать дальше

Собрались командир полка, начальник штаба, я. Сидим, думаем. Я говорю: «Здесь нас шлепнут, там нас шлепнут, но там хоть свои шлепнут». Командир полка: «Тебе что, легче будет, если свои шлепнут?» Но все равно, делать нечего… Я приказал замки орудий утопить, кое как переправились, ночь блудили, вышли к своим. Нас в окопы посадили, а в...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты