Воронцов Николай Васильевич

Опубликовано 26 августа 2013 года

6645 0

Я родился 2 января 1922-го года в селе Еделево Кузоватовского района Ульяновской области. Реально я родился в сентябре 1921-го года, но родители схитрили – решили, что я должен пойти в армию немножко помудрей и повзрослей, так что записали меня в книге рождений 1922-м годом. Отец трудился рабочим на большой государственной мельнице, и мы следом за ним меняли места жительства. Мать была простой домохозяйкой, воспитывала пятерых детей – четырех мальчиков и девочку, шестой ребенок умер в младенчестве.

Окончив семь классов, я поступил в горно-сланцевый техникум, расположенный в городе Сызрань. Учился на «отлично», имел склонность быстро с ходу писать стихи и сочинения. Приезжали к нам преподаватели из Куйбышева и организовывали у нас литературные вечера. Все пророчили, что я буду поэтом. Но получилось так, что война изменила планы.

Перед началом войны с третьего курса ушел в Тульское оружейно-техническое училище. Окончив это училище, я получил назначение за месяц до войны. Назначили меня в прибалтийский город Ковно, в 190-й стрелковый полк. Но в связи с тем, что я красиво писал, много участвовал в работе техникума и помогал кадровику, ротному и комбату оформлять личные дела, в итоге мне дали назначение с правом заезда домой в Ульяновск к бабушке по материнской линии. Там жили родители, три брата и сестра. Приехал туда, побыл два дня, на третий, а это было воскресенье 22 июня 1941-го года, иду днем из пригорода, где стоял наш дом, к мосту через речку, за ним тетка жила. Вдруг по радио, расположенном на подоконнике у близлежащего к дороге дома, слышу выступление наркома иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова о начале Великой Отечественной войны. Домой я уже не вернулся, мать не увидел, прямиком поехал в Тулу, где оставил у командира свой чемодан. Забрал его и поехал в часть, в Вязьме сел на попутный эшелон, чтобы добраться в свой полк. Оказалось, что в составе двигались части 1-й Московской моторизованной дивизии. Командир 12-го танкового полка Андреев взял мое личное дело, и сказал: «Вы не доедете до своей части, повсюду бушует война, оставляю вас в своем полку». Подъехали к Смоленску, там все разбомбили, мы как раз попали под конец бомбежки. Дальше уже своим ходом двинулись к реке Березина. Остановились в белорусском городе Борисов. Я стал техником-оптиком полковой ремонтной мастерской. Первые бои в начале июля 1941-го года были страшно тяжелые. Воевали за Борисов. Там погибли многие наши танки, пришлось отступать, и на переправе через Днепр я был ранен, дальше меня увезли в Вязьму, оттуда отправили на Кавказ в Ессентуки на лечение. Оздоровился там и поправился, после чего меня направили в город Армавир, в запасную стрелковую бригаду, откуда был направлен в 8-й отдельный дивизион бронепоездов начальником боепитания. В дивизионе насчитывалось несколько тяжелых и легких бронепоездов. Потом дивизион стали расформировывать, тяжелый бронепоезд остается основным, им командовал Иванов, который стал мне предлагать остаться у него, на той же должности, мол, работы будет не меньше, но и не больше. Я согласился остаться, но тут из Северо-Кавказского военного округа приказали перевести начальником боепитания в танковую бригаду. Но я туда не попал. Прошло какое-то время и поступило распоряжение из округа направить меня на учебу в Самарканд, в артиллерийскую академию РККА имени Феликса Эдмундовича Дзержинского. Не спрашивая моего согласия направили. Шесть месяцев там учился, и опять на «отлично». Заканчивается учеба, нас было 300 курсантов, и в связи с отличной учебой, меня вызывают к начальнику курса по артиллерии, генерал-майору. Он мне говорит о том, что меня решили оставить, буду на будущем курсе специалистом по технике. Я не соглашался: надо ехать на фронт и воевать. Учиться после войны буду, если жив останусь. Раза четыре вызывали, в результате почти уговорили, но тут я услышал в начале 1943-го года, что весь наш выпуск отправляют в Сталинградский учебный артиллерийский центр (СУАЦ). А у меня во время лечения в Ессентуках появилась девушка Алла, будущая жена, которая окончила 10-летку в Евпатории, собиралась поступать в Харьков в институт, но с началом войны эвакуировалась, приехала к родной тетке на Кавказ. По молодости полюбили друг друга. И когда я услышал о СУАЦ, то категорически отказался оставаться в Самарканде, решил поехать со всеми. Едем в эшелоне, и вдруг узнаем, что едем не в Сталинград, а на Урал в город Чебаркуль Челябинской области. Как это так?! Здесь в глухомани находился эвакуированный СУАЦ. Здесь 21 день побыли, за это время сформировали 16-ю артиллерийскую дивизию прорыва резерва Верховного Главнокомандования, в которую входила 14-я минометная бригада, состоящая из 4 минометных полков. Махина была мощнейшая. Меня назначили начальником артснабжения 228-го минометного полка. На вооружении у нас состояли 120-мм минометы. В дивизии имелись орудия от 45-мм до 203-мм. Нас повезли на фронт под Старую Руссу. Так что воевали в тех местах, где паскудный подлец Власов предал Родину и перешел на сторону немцев. Там были очень тяжелые и трудные бои, весь февраль и март 1943-го года здесь бились.

После этого нас перебросили на переформировку в Подмосковье. Отдых и пополнение. Побыли недолго, дней пятнадцать. Получили новую технику, и нас срочно перебросили на брянское направление. В течение суток мы по три-четыре раза меняли положение по учебным тревогам. Минометные полки сворачивали и бросали из стороны в сторону вдоль линии фронта на 20-30 километров. Такими тяжелыми тренировками нас хорошо выучили уходить из-под удара. Были и настоящие обстрелы, тоже выводили в тыл. Так замучили тренировками, что мы прямо-таки ждали, когда же начнется немецкое наступление на Курской дуге. Когда в июле 1943-го года начались сильнейшие бои под Белгородом, то мы стояли от него в 30 километрах. 5 августа в том числе и наша дивизия освободила этот город и с боями пошла на Харьков. Перед этим городом было расположено шесть оборонительных полос, немцы в репродукторы на передовой объявляли, что перемелют на них все наши войска. На одной полосе через порядки пехоты прорвались немецкие танки, я как раз в это время подвез на батареи боеприпасы. Комбриг приказал, нужно было срочно их везти. Из четырех начальников боепитания полков я один повез груз, потому что знал, как доставать боеприпасы, хотя это было трудно. Дружил с 64-й полевой армейской базой и автомобильным полком, поэтому быстро забрал со складов мины в ящиках, и повез туда. Попал в ад. Прорвавшиеся танки противника все давили и крушили, в упор расстреливали позиции и расчеты. Один из танков подошел ко мне на близкое расстояние, стрелять не мог, я находился в «мертвом» пространстве. Тогда он наехал на миномет, около которого я стоял. И кто-то меня толкнул, я упал в траншею, танк на нее наехал и хотел раздавить. Потом, когда меня раскопали, выяснилось, что меня толкнул начальник штаба минометного полка Волобуев. И он на меня тоже прыгнул. Вот так остался жив. А в том бою погиб один из командиров полков, был тяжело ранен комдив. Вражеские танки частично ушли обратно, частично были уничтожены.

За это дело был награжден медалью «За отвагу». А командир полка Пятаков у нас выпивал. Тяжелый был по характеру, но при этом отчаянный. Героическая личность, не как другие, в тылу не сидел, всегда на передовой находился. За Харьковом есть городок небольшой, и когда в нем комполка меня хотел наградить, я ему сказал: «Себе на пьяный живот повесь! Не признаю такие награды – за что мне медаль?! Я же никого не убил!» Еле остался жив, а мне еще медаль дают!

Дальше мы двинулись к Днепру, форсировали его, и закрепились на плацдарме. Когда я возвращался с передовых позиций на левую сторону реки, то налетел немецкий самолет, бросил рядом с переправой бомбу, поднялся столб воды, водитель остался в машине, а я побежал вперед, чтобы с переправы на берег выбежать. Смотрю – на берегу стоят три генерала: лично командующий Степным фронтом генерал армии Иван Степанович Конев, его начальник штаба и член Военного совета. И они по карте смотрят, решают что-то, как будто бомбежки рядом и вовсе нет. Вот какой героизм проявляли генералы. Поднялся дальше, а там берег в гору идет, к песчаной насыпи, вроде бы искусственной, высотой 6 или 8 метров. Бомба попала рядом со мной, меня засыпало землей и ранило.

После быстрого выздоровления я принял участие в Уманско-Ботошанской операции. Вошли в Румынию. Затем в ходе Ясско-Кишиневской операции моя транспортная колонна наткнулась на танки противника. Дело было так. Меня любили минометчики, потому что я всегда доставал боеприпасы, другой не получит, а я обязательно смогу договориться со складом. Это сильно выручало всю бригаду во время наступления. В этот раз я двинулся транспортной колонной на передовую, а немцы прорывались из окружения. А в округе наших войск нет, только специальные подразделения по сбору трофеев на тыловые базы, но в них было всего по 4-5 человек. Так что танки на нас прямо на дороге наткнулись. Мы воспользовались тем, что немецкие танкисты растерялись и стали бить по нам с запозданием, они-то были уверены, что мы начнем драпать, и стали стрелять нам в тыл, а я приказал двигаться вперед прямо на них. Перескочили мост через речку, после чего скрылись в лесу, потом вдоль реки проходили и уходили дальше. За этот прорыв и сохранение всех машин мне вручили Орден Красной Звезды.

Ранили меня на переправе через реку Тису в Венгрии. В это время на переправе была бомбежка, настоящий ад. Не знаю, как остался жив. Водителя изуродовало, меня ранило: множественные осколки с левой стороны в ногу, руку и голову. Находился 4 месяца в госпитале в венгерском городе, сидел на третьем этаже. Хотели мне трижды ногу ампутировать. Немолодой врач лет пятидесяти все кричал, что не будет сопляка, то есть меня, слушать, и отрежет, если у гипса заметит омертвение тканей. Но я не дался. Причем, несмотря на нагноение после выздоровления, прослужил в армии еще восемь с половиной лет. Вот одно не знаю: выжил ли водитель мой. Без памяти я был.

В палате мы с соседями в основном резались в карты. Однажды прямо во время игры к нам пришли и стали вызывать по очереди на фронтовую комиссию. Мне сказали, что из-за нагноения решили отправить в тыловой госпиталь на Урал. А майор из комиссии и другие врачи должны принять окончательное решение. Мне же настолько осточертело лечиться, что страшно хотелось вернуться обратно в часть. И мой товарищ по палате пошел вместо меня и его выписали. Я взял документы, нашел свою дивизию, и вернулся в полк. Закончил войну в Австрии, в городе Бад Вальтерсдорф. 9 мая 1945-го года комбриг выстроил всех, охрана по периметру была поставлена, чтобы остатки недобитых фашистов не напали, ведь многие спрятались в округе под видом гражданских людей. Он со своей подругой, верхом на лошади, где нашел коня, не знаю, поздравил всех, и вечером мы отпраздновали Победу.

После войны наша бригада попала под Бердичев, затем под Житомир. Здесь я собрался увольняться, но в отделе кадров в Ровно встретил своего комполка полковника Кухарева, и он меня, несмотря на гноение ноги, оставил в армии. Три дня провел в Ровно, куда приехал на мотоцикле. Нельзя было выезжать – бандеровцы на пути. Расстреливают все машины. Потом дали команду, что все спокойно и можно ехать. Двинулся, надо было пересечь реку по чугунному мосту. Метров 500 не доехал, как меня стали обстреливать бандеровцы из засады. Я с мотоцикла свалился на бок. Когда стрельба закончилась – тихо пробрался, поднял мотоцикл, включил газ и рванул к чугунному мосту со стропилами. Враги открыли огонь и сзади, и спереди. Пошел скрип по мосту от пуль. Но повезло мне – проехал и ни ранили, ни убили. Прибыл в город Владимир-Волынский, в отдельный истребительный противотанковый артиллерийский дивизион. Оттуда я и демобилизовался.

- Какой транспорт использовался для подвозки боеприпасов?

- Американские грузовики «Шевроле», «Студебеккер» и «Форд». Все эти машины я водил сам. Хорошие автомобили. Наши грузовики ЗИС-5 с ними не могли сравниться по проходимости. У меня в подчинении был автовзвод по подвозке боеприпасов и ремонтная мастерская. Постоянно нужно было подвозить мины, ведь на позициях стреляли все время.

- Под бомбежки часто попадали?

- Невозможно подсчитать, сколько раз. Едешь по дороге, и тут налетает вражеская авиация, выскакиваешь из машины и бросаешься в кювет, или в овраг, только так и спасались. У нас с самолетами была такая игра – «достанет – не достанет». Мы и останавливались всегда только в оврагах или лесах. Даже в горах искали такое место, чтобы скрытно стоять. Но самым трудным было прятаться в населенных пунктах, там надо было хорошо скрываться.

- Большие были потери в Вашем автовзводе?

- У меня погибло несколько водителей, тогда как на боевых порядках гибло очень много людей. Но на войне всегда смерть найдет свою жертву. Во время Корсунь-Шевченковской операции у нас служил капитан НКВД Игнатов, он охранял Сталина, а когда в начале войны его семья оказалась в оккупации в Белорусской ССР, его убрали и направили в войска, он у нас являлся заместителем начальника штаба полка. Со мной крепко дружил, и мы в каком-то селе стояли, в хате, а за каждой хатой был земляной подвал, чтобы от бомбежек и артобстрелов прятаться. Несколько дней шли бои, мы не двигались ни туда, ни сюда. Встали. И как-то капитан пришел ко мне попрощаться. Оказалось, что его отзывают в Москву обратно в охрану Сталина, семью освободили. Сидим в углу комнаты, я на длинной скамейке, а он над стенкой на второй скамье. И вдруг артналет. Я сразу же упал на пол, а Игнатов чего-то замешкался, потом бросился к выходу, чтобы уйти в земляной подвал. И когда он дверь открыл, снаряд разорвался поблизости, и его на месте убило. Еще был у нас в полку командир взвода связи Игнатьев, в той же операции на передовую приехали по своим делам комбриг и секретарь парторганизации, и нас артогнем раздавили, связь нарушилась, комбриг требует срочно установить телефонные линии любым путем. Кто пойдет добровольно? Игнатьев попросился: «Разрешите, товарищ командир, я пойду». Ему болванкой от немецкого танка оторвало две ноги. Увезли в госпиталь.

- Как кормили в войсках?

- Питались сами. Давали паек, в том числе и сухой. Кухня, когда работала, привозила горячее, а так все время паек. У меня был старшина, занимался кормежкой. Тяжело было. Но проблемы с едой всегда решались. Немцы бросали своим окруженным шоколад и коньяк во время Корсунь-Шевченковской операции, а мы их сами подбирали. Парашюты такие хорошие были. Их продавали бабушкам за самогонку и яички. Этим занимался мой старшина. Местные жители в целом крепко выручали. С пайком была проблема в наступлении. А вот фронтовые «100 грамм» всегда выдавали.

- Вши заедали?

- Этого боялся, в полушубках ведь немытое тело, поэтому регулярно разводили в оврагах костры, заведующий делопроизводством старшина-писарь за это отвечал. Приедешь с передовой уставший, пять-шесть дней пройдет, а там в бочке воды нагреют. Помоешься и искупаешься. Спали же часто на снегу под открытым небом.

- Что было самым страшным на войне?

- Любые боевые операции были очень тяжелые и по результатам, и по всему. Много людей гибло. Я был дважды ранен, трижды контужен, но выжил. Люди гибли, как мухи.

- С контрразведкой сталкивались?

- Да, смершевец к нам питаться приходил, он был до войны директором школы, образованный, коммунист, ночевал с нами.

- С пленными немцами сталкивались?

- Было дело. Как-то вышли в румынское село, а там уже наша гвардейская пехота немецких пленных ведет. Кто-то грубо с ними обращался, а кто-то пленных защищал.

- Как в войсках относились к партии, Сталину?

- Я был, есть и умру коммунистом.

Интервью и лит.обработка:Ю.Трифонов


Читайте также

На следующее утро полковник привез меня в Киверцевский лес. Там стоял артиллерийский полк. Они относились к войскам 4-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта. И вот он вызывает командира 41-й окружной артиллерийской мастерской. Поручает ему заняться моей судьбой. Тот меня приводит к себе в расположение, подзывает какого-то...
Читать дальше

Я всю жизнь как вернулась до пенсии работала поваром. Я посчитала что это нужно. Когда мы учились все говорили повар большое дело. Попробуй солдата не накорми он не одного выстрела не произведет! Он голодный!

Читать дальше

Никакой воздушной тревоги не было! Выскакиваем из своего барака, вышли за территорию и направились к Днепру. Кругом висят «люстры» - осветительные бомбы и видно, все как днем, даже ярче. Немцы могли бросать бомбы совершенно прицельно. И это освещение, кстати, пугало больше всего. Очень мы тогда ощущали свою полную...
Читать дальше

Доведенные голодом и оторванностью от жизни, почти до дикости, мы были в начале безразличны ко всему. Но пришло время, пленные стали поднимать голову и смотреть не только в землю, но и по сторонам. Медленно, но стал появляться не только голодный инстинкт, но и интерес к окружающей действительности. К этой, чужой нам жизни, в...
Читать дальше

Мне там еще запомнился эпизод, просто тем, что я не думала, что такое  возможно - ночью мы сидели у крохотных костерков, накрытых котелками.  Несколько групп бойцов. Вдруг один из них падает на спину. Его стали  поднимать - убит. Что, где, как убит? Искали, искали в темноте -  оказалось крохотное проникающее...
Читать дальше

Мы же еще, незадолго до того как немцы пришли, отца из больницы  привезли. Он раненый в больнице лежал, за 12 километров от нашей  деревни. И когда немцы подходили, нам ночью в окно ночью постучали,  сказали матери, чтобы мы отца из больницы забирали, а то немцы всех кто в  больницах, госпиталях расстреливают....
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты