Бучкин Дмитрий Петрович

Опубликовано 30 апреля 2016 года

3086 0

Дмитрий Петрович Бучкин — блокадник, ветеран войны (был призван в последний год). В Петербурге он известен как живописец, акварелист, график, педагог, член Петровской Академии наук, сын художника Петра Бучкина. Произведения его выставлены в Русском музее, галереях Японии, Кореи, Швеции, Франции. Полотно "Город-крепость" открывает экспозицию музея обороны Ленинграда. Здесь же хранятся и странички его уникального "блокадного дневника" — записной книжки, в которую тогда ещё начинающий художник фиксировал всё, что видел вокруг.

Дневник этот — бесценный артефакт, по которому, как по первоисточнику, можно изучать нашу историю. И который, подобно дневнику Тани Савичевой, мог быть также предъявлен на Нюрнбергском процессе. Вот страница из этой книжки. На ней карандашом изображены ведро и санки. Подпись округлым почерком — "Пригодились мои детские саночки. Уже три месяца мороз 30-40 градусов. Вода в вёдрах покрывается коркой льда". Тут же, ниже, записаны дословно объявления на одном из домов: "Меняю кошку на три плитки столярного клея", и — "Меняю пять плиток столярного клея на пайку рабочей карточки", февраль 1942-го.

Другая страничка — измождённый мужчина с впалыми щеками, под глазами круги, глаза смотрят в пол. Подпись — "Всем нам один конец" — сказал сосед по квартире В. Киршин. Умер он 7 января". Вот сам маленький художник, сидит за пустым столом, обхватил голову руками. Ниже яркими красками нарисован батон. Пояснение: "Каждый день снится один и тот же сон, прихожу в булочную и покупаю свежий мягкий батон". Рынок, сгорбленные люди, кто-то везёт замотанный в одеяло труп, темнеют заснеженные дома со свисающими с крыш сосульками. "Ходил на Кузнечный рынок, ничего не купил, 2 февраля 1942", тут же — "Мама обменяла котиковую шубу на 10 кг хлеба…"

Блокадные дневники художника


- Дмитрий Петрович, как для вас началась война?

- В 1941 году мне было 14 лет, я учился в школе при Академии художеств. Летом мы, несколько семей художников, уехали на дачу в Рождествено в Ленинградской области. Когда объявили о начале войны, никто не воспринял эту новость как трагедию. Верили в наши силы, считали, что разобьём немца в считанные недели. И потому так же писали этюды, ловили рыбу, варили варенье, ходили за грибами. Живший с нами Михаил Иванович Авилов, писавший в своё время картины о Первой Конной, батальные сцены Гражданской войны, был лично знаком с Ворошиловым и Будённым — к его мнению прислушивались. И он утешал нас: "Немцам будет капут". Радио ходили слушать к сельсовету — там был установлен репродуктор. Сначала сводки были утешительные — "Наши войска переходят на заранее заготовленные позиции". И вдруг — "Противником взят Псков!" А потом — "Взята Луга!"

Всё происходило очень стремительно, скоро до нас стали доноситься раскаты орудийной канонады, в небе появились немецкие самолёты. И мы, четыре семьи, бросив все пожитки, устремились в Ленинград. Бежали 60 километров. Тут же шли отступающие войска, везли раненых, крестьяне гнали скот. Добравшись до Пулковских высот, стали ждать темноты: боялись идти — открытое поле! И вот, когда стемнело, сотни и сотни человек побежали через это поле. И неожиданно появился немецкий самолёт. Мы упали на землю, отец закрыл меня собой. И вдруг посыпались листовки. В одной было написано: "Милые дамочки, не копайте ямочки, всё равно по этим ямочкам пройдут наши таночки". Я сохранил эту листовку и позже передал её в Музей обороны Ленинграда…

В городе войны не ощущалось. Паники не было. Никто не верил, что немцы станут бомбить Ленинград. Помню первую бомбёжку — прямое попадание в трамвай у Владимирского собора. Едва ли не весь город собрался тогда на Колокольной улице, своими глазами увидеть — что это такое. С этого дня для меня началась война.


- Блокада, голод тоже пришли не сразу…

- Да, несмотря ни на что, магазины первое время работали, полки ломились. Помню, гастроном на пересечении Невского и Рубинштейна — пирамиды банок с красной икрой, огромные жирные осетры в аквариумах, изобилие! Никто не думал, что могут возникнуть проблемы с продуктами: по радио объявили — в Ленинграде продовольственных запасов на 10 лет. Отец говорил матери: "Война, может, ты сходишь, купишь что-то впрок?" А она: "Неудобно, стыдно". Никто не запасался, верили, что беда обойдёт. И вдруг мамочка приходит домой заплаканная — "Магазин пустой, нет ничего!" Скоро началась карточная система. А потом люди стали умирать…

- А когда появился этот дневник, в который вы стали зарисовывать происходящее?

- В первые дни блокады. Альбомчик этот сшил папа, принёс и сказал: "Рисуй, Димка. Кто, если не мы?" Он тоже вёл дневник. Я был наблюдательным мальчишкой, следопытом таким, и стал всё зарисовывать. Печку новую — старая требовали много дров, и мы сложили с отцом из кирпичей маленькую. Прачечную — туда ходили за водой, водопровод замёрз, приходилось часами стоять, чтобы по капельке набрать ведёрко. Пайку хлебную — чтобы получить её, нужно было встать в очередь очень рано, сначала поднимался и уходил отец, за ним я, потом мама, иногда, когда подходила твоя очередь, объявляли: "А хлеб закончился!" Кузнечный рынок — здесь люди вели обмен вещами, продуктами, драгоценностями, деньги ничего не стоили. Один раз я продал на этом рынке серебряный кубок — его подарил моей маме в день её женитьбы писатель Куприн. На кубке была дарственная надпись. Обменял я его на две буханки хлеба… Я до сих пор не понимаю, как мы выжили. Это непостижимо.

Блокадные дневники художника


- На одном из ваших рисунков блокадного дневника — лучи прожекторов, самолёты. И дети, обороняющие крышу, — вы и ваши друзья. Расскажите, как защищали дома?

- Немецкие самолёты чувствовали себя над Ленинградом, как дома. Ни зенитные орудия, ни аэростаты не причиняли им никакого ущерба! Это очень злило — а где же наши? Позже стало известно, что немцы уничтожили аэродромы и стоящие на них самолёты в окрестностях города, целым остался только аэродром в Сосновке. Самолёты бомбили город, и если дом загорался — то горел и горел, и никто его не тушил. Нечем — воды не было. И некому — люди совсем обессилили. Поэтому на многих крышах дежурили вот такие отряды самообороны, куда в основном входили мальчишки и девчонки. Мы обороняли свою крышу: друзья — Лёнька Кривский, Олежка Чубинский, Макс Райкин (младший брат Аркадия Райкина, - прим. Ред.) , я и молодая женщина Марья Афанасьевна.

Ровно в 7 вечера, как по часам, прилетали самолёты и начинали бомбить. Зажигалки сыпались, как горох. Во время одного из налётов нас обдало взрывной волной, и Марья Афанасьевна упала с крыши и разбилась. До самого освобождения крышу обороняли вчетвером. Кстати, с появлением первого русского самолёта связаны и первые хорошие блокадные воспоминания. Это случилось ранней весной 1942-го, небо было ясным, и вот зарокотал над головами наш "ястребок". Все люди тогда смотрели на него и радовались.


- Дмитрий Петрович, во время войны вы продолжали учиться. Как проходила художественная жизнь в блокадном городе?

- Художники работали, мы — учились. Помню первый Новый год, когда в бомбоубежище за пустым столом собрались все художники. Кто-то сказал: "Разве можно было подумать, что вот так мы справим этот праздник". Пожелание к будущему году было одно — чтобы победили! Среди нас был Иван Билибин, художник, многие годы проживший во Франции и в 1941 году приехавший в Советский Союз. При свете коптилки в бомбоубежище он писал былинных русских богатырей. К празднику Иван Яковлевич сочинил оду, в которой были такие слова: "Пройдут года, пройдут ненастья, и снова улыбнётся мир". Это сочинение он подарил мне, и я храню его, как зеницу ока. Умер он в феврале 42-го…

Из жизни тогда ушло много сотрудников Академии. После войны стало известно, что для их поддержки из Москвы присылали самолёт с продуктами, но до нас ничего не дошло… А 13 ноября 1943 года на улице Герцена, 38, в промёрзшем выставочном зале была организована первая военная выставка. Измученные, истощённые выжившие художники, закутанные в платки и одеяла, тащили свои работы. Тогда можно было увидеть картины Николая Дормидонтова, Николая Тимкова, Ярослава Николаева.

- На выставках, посвящённых Великой Отечественной войне, вы, наряду со своими картинами, выставляете блокадный альбом шестилетней Юли Луганской. Расскажите, пожалуйста, что это за альбом и как он к вам попал?

- Это альбом, который хранил её папа, — художник Пётр Луганский. Он воевал на фронте, а его дочка Юля и жена погибли от голода в Ленинграде. В альбоме девочка рисовала и описывала свою жизнь до войны и во время блокады. Там есть такая странная иллюстрация – "Война 22 июня — Наш стол пустой". Или – "Здравствуй дорогой папулька, нам выдали противогазы и хлебные карточки. Утром мне удалось съесть редиску". После войны Пётр остался один. О погибших он всуе не упоминал, об альбоме дочки никому никогда не рассказывал. Однажды, выйдя во двор нашего Дома художников — это были 80-е годы — я увидел копошащихся у мусорного бака людей, а вокруг картины, графические листы, книги, фотографии! Оказалось, это имущество недавно умершего моего друга Пети Луганского. Родственников у него не было. Мастерскую отдали другому художнику, а вещи выбросили. Я подошёл и решил взять что-то на память о нём. И вдруг мне в руки попался этот альбом с изумительными детскими рисунками… Такое у нас отношение к наследию, к памяти защитников.

Дневник 6-летней Юли Луганской, погибшей во время блокады


- Как вам живётся сегодня, как ветерану и художнику?

- Вот вам иллюстрация. Несколько лет назад нас пригласили на 9 мая в Дом офицеров, поздравили. А потом объявили — льготы у ветеранов войны отнимают! А что это за льготы? Бесплатный проезд, половина оплаты за квартиру, половина за телефон. Велики ли льготы? За квартиру и мастерскую мне приходится сейчас отдавать 10 тыс. рублей в месяц. Был среди нас тогда и фронтовик из Белоруссии. Здоровый такой, полковник. Вышел он на трибуну и сказал: "Я привёз вам привет от белорусских ветеранов и от батьки. У нас Лукашенко увеличил пенсию и льготы. А как мы там живём, вы можете судить, глядя на мою физиономию!.." Что тут скажешь — молодцы! Но почему такое происходит у нас в стране — у меня ответа нет. Вот я читал последнее интервью артиста Вячеслава Тихонова. Казалось бы, лучше его нет актёра в России, да и в мире! И он говорит: "Живу более чем скромно. Всю жизнь работал и ничего не заработал. Получаю пенсию 8 тысяч рублей. Но я ни о чём не жалуюсь. Но переживаю за мою дочку Анечку и за внуков, которым жить очень тяжело. А помочь им ничем не могу". Как сказал когда-то Генрих Боровик: "Были тяжёлые времена в нашей стране, но подлее нынешнего не было никогда…" Что касается художественной деятельности, то и здесь порадовать особенно нечем. Я продолжаю работать, рисую каждый день.

Но кому сегодня нужны наши картины? В советское время существовал Художественный фонд, и мы были обеспечены заказами под завязку, прилично зарабатывали. Заказы шли с заводов, фабрик, домов культуры, детских садов. Последний такой мой заказ относится к 1987 году… Посмотрите сейчас на Петербургский Дом художника. Когда-то здесь жизнь кипела, а теперь мастерские пустые, на дверях замки. Жить на что-то надо, и люди уходят в дворники, сторожа. А ведь среди них есть очень достойные мастера. У нас несколько этажей завалены работами. Но кому они нужны? Никому.


- И последний вопрос: блокада, война не снятся вам?

- Нет, как-то подзабылось. Но снится, знаете что — прихожу в магазин, а полки пусты! Но войны нет — мирное время. Я вот езжу в деревню, поля проезжаю: раньше там росла капуста, а теперь — только один сорняк. Отсюда, наверное, и сны такие.

Интервью и лит. обработка: С. Прудников


Читайте также

Занимались тем, чем и должны заниматься СМИ во время войны: проводили пропаганду против фашизма, гитлеризма, всё как обычно. Передавали фронтовые сводки, рассказывали о победах союзников, писали статьи на разные темы. Утром собирались, намечали программу на день, после чего выходили в эфир в несколько смен. Причём, все выпуски...
Читать дальше

Немцы сбрасывали листовки. Их было так много, что мы сначала решили: «Это летят птицы».  Голод уже мучил, кругом мерещилась еда. С криком: «Птицы, птицы!», мы побежали, но оказалась, что это бумажки. Мы начали их собирать, в них был призыв сдаваться немцам. Когда я принесла такую листовку домой, родители сильно отругали меня и...
Читать дальше

Сам ли он решился меня лечить, или отец мой просил за меня (отец по-немецки свободно говорил) я не знаю. При мне они не разговаривали. Один раз видела его с другими немцами у костра, он с губной гармошкой был. Я его узнала, и к нему как-то так потянулась, подбежала к нему, а он что-то грубое такое сказал, повернул меня и как бы...
Читать дальше

Через несколько дней, в начале ноября, все население Пинчуков начали вывозить. Опять прочесали все село – искали партизан. Но у нас никаких партизан не было, потому что мужчин не осталось – одни старики, женщины и дети. А уйти нам некуда, потому что везде же немцы. Я помню – подъезжает к бабушкиному дому такой огромный...
Читать дальше

В тот период мне было 4 года, а младшей сестренке Рае 2 годика. Мама собирала узелочек, сестренку брала на руки, а мне давала чайник с водой. Я помню, как мы шли вдоль забора, в районе 1-й автобазы, к новому кирпичному дому, где в подвале было организовано бомбоубежище.

Хорошо помню, что мне было очень тяжело нести этот чайник...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты