Киршина (Соколюк) Людмила Никитовна

Опубликовано 08 января 2015 года

5493 0

Л.К. – Я родилась 18 марта 1938 года в городе Киеве. Жили мы на Подоле, в тогдашнем Октябрьском районе. Мой отец работал простым рабочим, перед самой войной его призвали на военные курсы. Сначала он был «кремлевским курсантом», а потом их перебросили в Перемышль. Вот там он и встретил первые дни войны, на самой границе. Где-то на второй или на третий день он получил ранение и попал в госпиталь. А мы находились здесь, в Киеве. Когда фронт начал приближаться к Киеву, мама решила уехать. А уехать куда? К прабабушке. Она жила в Киевской области, Васильковском районе, в селе Винницкие Ставы. Когда Вы едете из Киева по Одесской дороге, то с правой стороны Винницкие Ставы, а с левой стороны еще одно село – Пинчуки. Вот туда, в Винницкие Ставы, мы и переехали. Нас у бабушки собралось очень много, потому что еще и родственники приехали.

И мы из села уже не возвращались. А мама вернулась в Киев, потому что ей нужно было забрать вещи. А вскоре из Пинчуков пришла моя бабушка и забрала нас с братом Володей туда – там мы и находились все время оккупации. Мама к нам туда не приезжала – задержалась в городе, а потом не смогла оттуда выйти. Они с женой папиного троюродного брата пытались вернуться, но по дороге, где-то в Боярке их бомбила наша авиация, и им пришлось вернуться назад. А когда Киев заняли немцы, то они не могли пройти, потому что там была закрытая зона.

А.И. – Что вообще происходило в селе при оккупации?

Л.К. – Ничего особенного. Партизан у нас не было, полиции тоже не было. Никого мы не видели. Немецкая власть в Пинчуках не была представлена никак. А еще дело в том, что мы не в центре жили, а на такой дальней улице. На эту улицу можно было попасть, только объехав вокруг села и переехав через речку – там речка есть небольшая. Поэтому вот этот наш закоулочек был тихий и спокойный, туда никто не ходил. И мы далеко оттуда не ходили, а зимой вообще сидели в доме – зимой там не очень-то погуляешь.

Вообще до осени 1943 года мы жили спокойно, а вот когда уже подошла линия фронта, когда стали немцев из Киева выгонять, то они заняли наше село. А вскоре все население села было вывезено в Германию. Вы меня спросите, почему это произошло. Дело в том, что где-то в двадцатых числах октября недалеко от села сбили советский самолет. А летчик остался жив – или удачно приземлился, или спустился на парашюте, не знаю. И он пришел в село, к нашим соседям. Соседи спрятали его в погребе, кормили, перевязывали рану – он был немножко ранен. Я так думаю, что если бы его не ранило, то он ушел бы куда-то дальше.

Немцы его разыскивали где-то неделю, прочесали не только наш закоулочек, но и все село. Ничего им узнать не удалось, и они ушли из села. Но глаза же есть у людей – видимо, кто-то этого летчика заметил и донес в комендатуру. Опять приехали немцы и пошли прямо к этому погребу. Хотели, чтобы летчик сдался, а он не сдался. И кто из немцев туда к нему пытался залезть, тот оттуда уже не выходил. В общем, он убил несколько человек, но потом его ранили, раненого вытащили из погреба и буквально порезали на куски! Все это видела моя бабушка и нам рассказала.

Через несколько дней, в начале ноября, все население Пинчуков начали вывозить. Опять прочесали все село – искали партизан. Но у нас никаких партизан не было, потому что мужчин не осталось – одни старики, женщины и дети. А уйти нам некуда, потому что везде же немцы. Я помню – подъезжает к бабушкиному дому такой огромный грузовик, развернулся, с него слазят солдаты и начинают грузить нас в кузов. Там был не один такой грузовик, а целая колонна – ехали по улице и забирали всех до единого человека. Может быть, кто-то и смог скрыться, но это было очень сложно, потому что уже лежал снег, и все следы были видны. Хотя я думаю, кто-то, наверное, все-таки ушел. Немцы действовали очень быстро, потому что уже отступали – наши их поджимали. В общем, немцы нас забрали, а с какой целью – мы не знали.

Сначала нас перевезли в Белую Церковь, там просидели несколько дней. В Белой Церкви бабушка познакомилась с двумя семьями не из нашего села – у одной женщины было четверо детей, а у другой пятеро. И дальше мы уже ехали все вместе. Погрузили нас в деревянные товарные вагоны и долго везли. Вначале приехали в Катовице – там был пересыльный пункт. После этого нас снова погрузили и перевезли в город Розенберг, тоже на пересыльный пункт. И последнее место, где мы находились – это город Эльс, от Берлина не очень далеко. Там мы уже находились постоянно. А когда мы ехали по Польше, по Германии, нас часто останавливали в разных местах, ночью – помню, что пропускали встречные поезда, они шли на восток груженные.

А.И. – В поезде была охрана?

Л.К. – Была – немцы в защитной форме, в зеленой такой. Я не знаю, где они сидели – в вагоне мы их не видели. Я Вам не рассказала, как мы хотели сбежать. По дороге состав останавливался, и мы могли дверь открыть сами по себе. Открывали, некоторые спрыгивали и убегали. Но охрана есть охрана. Мы с бабушкой тоже вылезли из вагона и побежали. А зима, снег лежит, еще и в гору надо идти. В общем, до половины горы добежали, а дальше не смогли – ну что Вы хотите, пожилая женщина, да еще с такими малыми детьми. В общем, охрана нас догнала и вернула назад. И предупредили – еще раз и стреляем.

Один раз стояли на какой-то станции, и как-то так получилось, что параллельно нашему поезду остановился еще один, который тоже ехал в Германию – хорошие вагоны были, пассажирские. И я смотрю – красивая женщина стоит в окне. А у нас двери были приоткрыты, и бабушка стоит рядом со мной, ну и брат тут же. И она позвала, чтобы мы подошли. Оказалось, что это украинка, едет с офицерами в Германию. Спрашивает бабушку: «Знаете, куда вы едете?» Бабушка говорит: «Мы не знаем. Откуда ж нам знать?» А эта женщина говорит: «Неизвестно, будете вы живы или нет. Оставьте девочку со мной». А бабушка отвечает: «Нет, я не оставлю. Это мои внуки и я должна их сберечь» – «Ну вы же не знаете, будете ли вы живы!» – «Что будет, то и будет. Как со мной будет, так и с ними». Она нам дала конфет, и мы ушли.

По дороге нас собирались отделить от взрослых и забрать. Говорили, что у немцев есть разные химические заводы, и там берут кровь у детей. Мы ехали с бабушкой, так хоть какая-то защита была. А тем детям, которые ехали без взрослых – тем хуже было. Конечно, было страшновато. Однажды на перевалочном пути нас всех вывели, посадили в какой-то железобетонный подвал, забрали одежду – видимо, хотели отделить детей и забрать в какие-то другие лагеря. Простояли мы в этом подвале очень долго – может быть, сутки, не знаю. Можете себе представить, что там творилось – крик, стон. А потом все-таки нам возвратили всю одежду и поехали дальше. Почему-то не разделили – не знаю, по какой причине. Единственное, что мне понравилось – это то, что мне дали буханку хлеба. Хлеб был такой тырсатый, но это неважно. Главное, что сверху буханки было повидло! Вот это повидло мне запомнилось.

А в это время Киев освободили, мама поехала в Винницкие Ставы к прабабушке и там узнала, что нас забрали. Как искать, где искать, если все село вывезли? Правда, пару человек помоложе удрали и вернулись домой. Они рассказывали, что всех нас увезли, но куда увезли, никто не знал.

А мы с бабушкой в это время уже ходили за колючей проволокой – попали в концлагерь. Проволока такая высокая, что выйти оттуда было невозможно. В нашем бараке сидели только советские граждане – в основном, с Украины. Мужчин не было, только женщины и дети. А в лагере сидели военнопленные из разных стран, но отдельно – здесь французы, там поляки, и каждый барак отгорожен. Мы не могли к ним зайти, они не могли к нам. Единственное, что для нас было хорошо – им Красный Крест передавал посылки. Ну и кое-что нам перепадало, потому что они видели, что тут дети и помогали. А жили мы в деревянных бараках, спали на огромных деревянных лавках. В бараке стояла печка-буржуйка, но эти лавки все равно были вечно холодные. Кормили, конечно, нас ужасно! Ну что сказать? Картошки мы не видели, а только вылавливали лушпайки из котла, если попадалось мясо, то всегда черви плавали сверху, а вместо картошки в основном была брюква.

В Эльсе находился завод по ремонту железнодорожных вагонов, и наша бабушка работала там уборщицей. Ей тогда было пятьдесят пять или пятьдесят шесть лет – еще трудоспособный возраст. В нашем бараке все, кто мог работать, работали на этом заводе – утром их забирали, а вечером привозили. Я знаю, что женщины работали на уборке помещений. А старики, которые не могли работать, целый день сидели с нами, с детьми. Выходить на улицуне разрешали – дверь откроешь, станешь, в дверях постоишь, а дальше идти нельзя. А когда начинались налеты нашей авиации, то немцы выгоняли всех из лагеря на какие-то огороды, и там мы находились во время налета.

Иногда случалось так, что бабушка ходила работать на кухню – ну, не только она, а с другими женщинами. И кто-то, допустим, готовит еду для охраны, а очистки откладывает, чтобы принести в барак. Те, кто ходил туда, обували вот такие огромные валенки и прятали туда картошку. А раз у нас в бараках были печки, то мы могли чего-то испечь. Но это было очень опасно. Если б только поймали, то были бы большие неприятности – там же разные люди служили в охране. Многие немцы к нам относились плохо. Хотя, например, бабушка очень хорошо отзывается о мастере, который был у них на заводе – он всегда ей какой-то бутерброд для нас передавал. Так что были среди немцев и нормальные люди.

А.И. – А кто служил в охране лагеря?

Л.К. – По-моему, вся охрана состояла из немцев. Был один немец, невысокого роста – очень вредный, мог на детей направить винтовку или наган. Он часто ходил между бараками в нашей зоне, ко всем придирался. А другие охранники были нормальные – если тихо себя ведешь, то тебя не трогают. Другие люди – и поведение совершенно другое. Но все равно мы очень боялись. Как-то раз мой брат с одним товарищем, Толиком, украли обувь. Почему-то им показалось, что у бабушки нет обуви. Что они делают – ночью (бабушка даже не знала) полезли в мастерскую по ремонту обуви. Залезли через форточку, набрали обуви, притащили ее в барак – какие-то лаковые туфли, еще что-то. А они же маленькие были – всего по семь лет. Это ж надо было додуматься! Когда бабушка это увидела, она была просто в отчаянии! Говорит: «Что ж вы наделали?!» И мама Толика говорит: «Что ж вы наделали? Вы можете себе представить, что с нами теперь будет?! Так, идите туда и, как хотите, зашвырните ее обратно! Не нужна нам обувь!» Они пошли обратно и положили ее назад в мастерскую. Ну, Вы понимаете, малыши, хотели как лучше…

Между прочим, среди наших в бараке тоже были такие люди, не очень. Например, была одна мама со взрослой дочкой, и у дочки моего возраста девочка. Так вот с ними никто не общался – они как-то сторонились нас, а наша бабушка сторонилась их, потому что они как-то негативно относились ко всем остальным. Вечно что-то подсматривали, подслушивали, и бабушка боялась, чтоб они не донесли. Дальнейшая судьба этих людей нам неизвестна – непонятно, куда они подевались после освобождения.

А.И. – В лагере была большая смертность?

Л.К. – Понимаете, таких случаев было много, но умирали в основном старики. Я помню, что умерла одна старушка из бабушкиного села, мы ее хоронили. А детских смертей я не видела, хотя мы все ходили опухшие. Только потом, когда уже приехали в Киев, то привели себя в порядок, подкормились.

А.И. – Лагерь бомбили?

Л.К. – Нет. Бомбы на нас не падали – может быть потому, что наши летчики знали, что это концлагерь. Самолеты пролетали мимо, но мы их страшно боялись. А 8 мая 1945 года брат увидел, что над лагерем появился советский самолет и сделал «восьмерку». В тот день был налет, а когда он кончился, нас загнали в бараки. Вечером легли спать, утром встаем, а вокруг мертвая тишина. Вышли мы на улицу, а никого нет: ни охраны, никого. И вся эта толпа заключенных побежала к воротам, ну и мы с бабушкой тоже, хотя не знали, куда бежать. Недалеко от лагеря было какое-то селение, прибежали туда, четырнадцать человек – мы и вот эти две семьи, с которыми бабушка дружила. Заскочили в какую-то конюшню – хочется же куда-то спрятаться. Залезли туда и сидим тихонечко. Хозяева ничего нам не говорили, да и мы ж не в дом зашли, а только в конюшню. А через какое-то время открылись двери, и в конюшню зашли наши солдаты. И уже забрали нас с собой, а на следующий день официально объявили о победе. Но нас пока не отпускали, мы были при армии. У них там был свинарник, хлев – так вот взрослые обхаживали свиней, телят, а дети ничего не делали. Нам там было хорошо, потому что военные кормили, отношение было хорошее. Потом начался вывоз в Союз, но сказали, что нас не будут отправлять, пока не вывезут других. И мы продолжали жить при воинской части. Бабушка написала маме письмо, а мама уже написала папе и сообщила, где мы находимся. Папа приехал к нам, но вот что произошло: мы в лесу на горке собирали чернику, а он ехал на грузовой машине и стоял на подножке. Бабушка его даже видела, говорит: «Вот смотрите, ваш отец!» Но он проехал мимо, так нас и не нашел – может быть, времени не было, я не знаю. И только в ноябре месяце он вернулся из Германии в Киев, а мы приехали еще позже – уже перед Новым годом. Выехали мы последним эшелоном, нам сказали: «Если вы не погрузитесь сейчас, то пока останетесь в Германии». Оставаться еще непонятно на сколько, и непонятно, на каких правах – конечно, бабушка расстроилась. А поезд был настолько перегружен, что мы и не думали туда влезть. Но случилось так, что нам помогли. Как ехали – это был какой-то кошмар, очень тесно. Через трое суток приехали в Фастов. Эта женщина с пятью детьми (их фамилия Бойко) была из села Фастовец, ее муж приехал на подводе, забрали всех к себе. А потом сообщили моей прабабушке, что мы уже здесь, и они тоже приехали на подводе, перевезли нас в Винницкие Ставы. А в Пинчуках бабушкиного дома уже не было – в 1943 году в него попала бомба и полностью его разрушила. Где-то через неделю родители забрали нас в Киев – они с папой уже жили на площади Победы, им там дали квартиру. Ну, а квартира какая – евреи уехали в Ташкент, остались свободные квартиры, и их распределяли среди военных. Когда маме сообщили, что мы уже у бабушки, она сказала: «Не может быть!» Потому что когда папа нас не нашел, она очень переживала, а многие люди приезжали из Германии и говорили: «Сколько мы ездили, искали их – и ничего!» Мама даже по гадалкам ходила. Одна гадалка сказала ей так: «Не торопись и не ищи». Разбросала карты и говорит: «Вот смотри на карты: двое детей за решеткой. А твой муж придет на месяц раньше твоих детей». Так и случилось – вот такое совпадение. Ходила к разным предсказателям – может быть, Вы знаете, в те годы в Лавре был такой дядя Вася слепой. Так вот мама пошла к нему, а он сказал: «Не беспокойтесь, они живы! Все будет хорошо».

В общем, встретились с родителями, а я совершенно не помню ни маму, ни папу! Вообще не помню! Они обнимают нас, а я не могу! Я считаю, что это чужие люди! Тогда папа говорит: «Давай заберем и бабушку?» Вот когда бабушка поехала в Киев, я тоже согласилась ехать. Родители ко мне и так, и так – и яблоко дают, и еще что-то там. А я – нет, ни в какую! Вот брат, на год старше – он всех помнил, и маму, и папу. А я потом целый год не могла привыкнуть к маме! Еще нам с братом поначалу было тяжело из-за того, что мы привыкли к немецкому языку. Мы его изучили в лагере, хорошо изъяснялись, а когда приехали в Киев, то брат еще кое-как, а я вообще с трудом могла общаться с людьми – настолько привыкла к немецкому.

Бабушка привезла из Германии документы – советская комендатура выдавала справки о том, где мы были. Так вот папа взял все эти справки и бросил в печку. Понимаете? В советское время мы это не афишировали. Даже мои соученики ничего не знали, я никому ничего не рассказывала. Только несколько лет назад, когда мы собрались на пятидесятилетие окончания школы, одноклассники узнали, что я была в концлагере. Хотя, конечно, нас это тяготило, хотелось кому-то рассказать, но в то время лучше было помалкивать. Уже потом, в 1994 году, мы с братом нашли семью Бойко, поехали к ним, встретились. Они к тому времени уже получили удостоверение узника, а нам пришлось устанавливать через суд, и они были свидетелями на этом суде. Все это удалось благодаря брату, он этим занимался.

После войны я окончила школу, потом геологоразведочный техникум, с отличием. Потом не могла поступить в институт, пошла работать и через два года поступила в Киевский институт народного хозяйства. А потом всю жизнь проработала среди военных –сначала экономистом-плановиком в Управлении начальника работ Киевского военного округа (УНР-87). Потом перешла на опытный завод «Днепр», который подчинялся секретному НИИ «Почтовый ящик №153». В 1994 году ушла на пенсию, а здесь (в Киевской организации ветеранов войны – прим. А.И.) работаю уже шестнадцать лет.

Вот так, многие годы пришлось скрывать свое прошлое. Когда я поступала в институт, то очень переживала – три месяца мои документы проходили проверку. Три месяца! Я брату говорю: «Там что-то не так. Может быть, где-то остались какие-то наши документы из концлагеря?» В общем, сильно переживала, но потом все-таки взяли меня в институт. Поступила, училась, и все равно на душе было неспокойно из-за того, что я обманываю. А когда я работала на военном заводе, то у нас всех тщательно проверяли в секретном отделе и ничего на меня не нашли. Если бы нашли хоть что-то, то я бы там и дня после этого не проработала! Я же секретную документацию вела.

А.И. – Как повлиял на Вашу дальнейшую жизнь стресс, пережитый в детстве?

Л.К. – После того, как мы вернулись в Киев, меня долго не покидал страх, какой-то необъяснимый – что опять увезут, что опять все изменится. А потом уже стало нормально, все понемногу сгладилось, а потом техникум, институт… Тут еще дело в том, что дома мы о концлагере никогда не говорили. Это было табу. Отец сказал: «Все! Ушло». И никто об этом не вспоминал. Конечно, папины и мамины друзья знали все, но они не задавали лишних вопросов – вот приехали, и слава Богу, что приехали. А что там с вами было – оно там и осталось.

Так что вот такие дела. Конечно, оно понемногу уходит из памяти, а иногда даже не хочется и вспоминать. Сейчас редко вспоминаем… Но когда что-то спрашивают наши внуки – тут уже начинаем рассказывать.

Интервью и лит.обработка:А. Ивашин
Набор текста:Е. Никитченко


Читайте также

А, было такое, что лес нам привозили с Пущей Водицы. А там же стреляли много – и в дерево втыкались осколки. И вот, когда осколок попадал под пилу – сейчас же она летела, рассыпалась – и останавливался станок. Там это на три, на четыре часа пауза, пока заменят пилу. Мы с Григорием так и «работали»: железку под пилу сунешь... нам наш...
Читать дальше

Но один полицай, который был охранником, дал им по клочку бумаги, карандаш, чтобы они написали домой записочки. Так мы получили от папы весточку: «Жив…» И, наверное, адрес там тоже был, потому что дедушка, бабушкин брат и мама сразу собрались в дорогу. Взяли продукты и поехали туда. Мама рассказывала, что когда они увидели папу,...
Читать дальше

Не было есть. Жили на гнилой картошке. В общем, получилось так, что посеять – посеяли, а выбрать – не выбрали, и картошка – перезимовала. В земле, да. Зимой – неубранный урожай. Так мы что дорозумелися (не я дорозумелася – а другие люди: более такие умные). Ну, она перемёрзла – и из неё вытекла вода, осталася «косточка» такая...
Читать дальше

Однажды мама не пришла. Все рыбаки уже забрали свои пропуска. В этот день немец перестрелял всех лошадей. Подлетел низко на самолете и расстрелял из автомата. Мать спряталась в льдину, когда вылезла, все вокруг было в дырках от пуль. У мамы с ее братом дядей Ваней  была одна лошадь на двоих. Немцы застрелили лошадь, а дядю...
Читать дальше

Память о войне близка мне ещё потому, что я - дитя войны. Всё началось в рождения 24 июня 1941 года, когда мне исполнилось 7 лет. Как семья военнослужащего я была эвакуирована с мамой и бабушкой (мать отца) в село Самодуровка Саратовской области. Сейчас это село называется Белогорное. На пути следования состав поезда был...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты