Чаков Алексей Григорьевич

Опубликовано 05 октября 2012 года

7079 0

– Я родился 29 сентября 1925 года в селе Новобешево Старобешевского района, под Юзовкой (сейчас город называется Донецк). Но так как моего папу пригласили в Юзовку на работу, то вскоре после моего рождения семья переехала туда. В нашей семье было трое детей – я и две сестры. По национальности мы греки-румеи, и настоящая наша фамилия была Чако, я даже не могу тебе сейчас объяснить, откуда взялась буква «в». Знаю, что это было еще в царское время, потому что мой дедушка Алексей Антонович уже носил фамилию Чаков. А моего отца звали Григорий Алексеевич, он работал главным бухгалтером в юзовском Горкомхозе. Жили мы в Калининском районе города, на улице Челюскинцев. 30 декабря 1937 года к нам в дом пришел представитель НКВД с двумя понятыми и говорит: «У нас есть документ на право обыска вашей квартиры». Папа ему отвечает: «Раз у вас есть документ на это дело, то пожалуйста, можете смотреть, выискивайте, но я ни в чем не виноват перед советским государством, я не вел никакой ни пропаганды, ни агитации, ничего. И у меня нет никакой запрещенной литературы». И этот сотрудник НКВД стал шарить кругом, что-то выискивать, все осмотрел и сказал: «Вы знаете, мы не нашли ничего компрометирующего вас. Но для окончательного выяснения надо, чтобы Вы поехали с нами в управление». Папа говорит: «Пожалуйста». А перед уходом сказал маме: «Маня, береги детей». Больше мы его никогда не видели… Уже после смерти Сталина, в 1956 году я сказал маме: «А что, если мы напишем письмо и узнаем, где и что сталось с папой?» Мама написала письмо в прокуратуру УССР, и оттуда ей пришел ответ: «Ваш муж, Чаков Григорий Алексеевич, умер в заключении в 1948 году, в настоящее время реабилитирован, так как признан невиновным перед советским государством». Долгие годы я думал, что это правда, но вот совсем недавно к нам стал приезжать Иван Георгиевич Джуха, историк, который собирает сведения о репрессиях греков в Украине и по всему Союзу. Он уже издал несколько книг по этому вопросу и подарил одну из них мне. И тогда я спросил у него: «А можно узнать, что на самом деле произошло с моим отцом?» Он достал свой переносной компьютер и сразу же разыскал в базе данных: «Чаков Григорий Алексеевич, 1894 года рождения. Был расстрелян в 1937 году в городе Донецке». Он сказал, что их стреляли вечером, чтобы не так было слышно для людей, потому что НКВД в Донецке находилось на центральной улице Артема. Расстреливали через каждые пятнадцать минут, а потом тела на машинах отправляли в поселок Рутченково и там сбрасывали в шурфы. Знаешь, я сейчас хочу поехать туда, чтобы почтить память моего папы и других безвинно убитых людей, но дочка меня одного не пускает. Поэтому мы с ней договорились, что когда поедем на могилу моей супруги, то все вместе заедем в Рутченково. Я обязательно должен туда попасть, почтить память отца…

После того, как отца забрали, все заботы о нас легли на маму. И она всегда  оставалась верна его завету, отдала все силы для того, чтобы дать нам образование. Мама тяжело трудилась – была рабочей на Юзовском металлургическом заводе. Перед войной я жил с мамой и сестрами, учился в школе.

– Помните момент начала войны?

– Я помню, что в тот день мы с пацанами гуляли на улице. И вдруг выбегает мама и говорит: «На нашу землю немцы напали». И уже на следующее утро город бомбили, одна бомба взорвалась недалеко от нашего дома (мы жили в частном доме). Но, слава Богу, до нас не дошло.

А когда пришли немцы, то началось наше скитание по людям. Я вместе со старшей сестрой ходил с коляской по селам и обменивал все то, что у нас было, на хлеб, овощи и прочие продукты. Ходили не только по Донецкой области, а заходили даже в Запорожскую. Правда, мамины сестры помогали нам – они жили в Луганской области, в украинских селах. У старшей маминой сестры была своя центрифуга, они перерабатывали молоко на масло, на сметану. И выделяли нам понемножку, так что кое-как перебивались. Мама работала чернорабочей на Донецком металлургическом заводе. Он был взорван нашими при отступлении, и немцы набрали людей для того, чтобы восстановить его. В общем, жизнь при немцах была не ахти, давали нам горелый хлеб-краюшечку, что-то мы с сестрой привезем, что-то тетки передадут.

Особенно мы боялись, когда соседи кричали, что вот там «партизан» и немцам показывали на наш двор. Хотя у нас никогда не было партизан никаких. И вот немцы заходят во двор и начинают шарудить, а мы в это время прятались под пол, у нас там была вырыта яма. А они заходят и начинают стрелять по шифоньерам, по всем местам, где можно спрятаться – ищут партизан. Однажды мы с сестрой вышли на улицу, а тут идет облава на евреев, и немец кричит нам: «Ком!» (иди сюда). Подумали, что мы евреи. Сестра немного знала немецкий и говорит немцу: «Их бин кайн юде, их бин грихен» (я не еврейка, я гречанка), и немцы нас отпустили.

Во время оккупации я работал в горэлектросети, нас заставляли копать ямы под высоковольтные опоры линий электропередач. Каждая яма была около двух с половиной метров глубиной и длиной до трех метров. Один работник должен был выкапывать по две ямы в день. За это нам давали покушать и больше ничего. Это была обязательная работа, туда гнали всех.

– В Сталино немцы привлекали местных жителей для службы в полиции?

– Да, и многие пошли на эту службу. Кто-то был недоволен советской властью, а кто-то просто не имел другой возможности прокормить семью. Когда Красная Армия стала подходить к городу, то большинство полицаев ушло с немцами.

Перед освобождением Сталино сильно бомбили, у нас на улице сгорело больше половины домов. Восьмого сентября освободили город, а двенадцатого я уже был на передовой – сразу же было сообщено, что всем призывникам нужно явиться на призывной пункт. И вот я пришел туда вместе с мамой. Нас собрали и пешком повели до Полог Запорожской области. И мама проводила меня аж туда!

 

Попал я в 116-й стрелковый полк 40-й гвардейской дивизии 5-й ударной армии. Стал связистом, обеспечивал связь между батальоном и полком. Не было ни одного дня, чтобы не случалось порывов провода! Как только командир кричит: «Связь!», ты, беря провод в руки, идешь по этому проводу и ищешь второй конец. А в это время летят снаряды, пули свистят, а ты то ползком, то перебежками, то во весь рост – идешь, ищешь, находишь этот второй конец провода. Зубами оплетку откусил, соединил, подключил свой телефон и сообщаешь: «Связь налажена!» Как только наладил, возвращаешься на место. И так по нескольку раз в сутки.

– Вас обучили как связиста?

– Обучили быстро, за два дня. Вот тебе катушка с проводом и, пожалуйста – находи разрыв, соединяй и сообщай. И все. Правда, потом послали на курсы радистов. Там мы позанимались где-то месяц и на этом все обучение. А вскоре, в декабре 43-го, во время выхода на устранение разрыва меня ранило осколком в шею, и я попал в полевой госпиталь, где пробыл около месяца. Рана была довольно опасной, но в полевом госпитале меня успешно вылечили и отправили в запасной полк, куда-то в Запорожскую область. В запасном полку мы находились где-то около недели. И вот в феврале 1944 года в один прекрасный день к нам приезжает красавец-казак – на вороном коне, в кубанке, справа клинок, сзади автомат. Это был представитель 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса, который солдаты называли «четыре «К». Представитель нам говорит:

– У нас в корпусе было очень много погибших, я приехал к вам за пополнением.

– Та мы ж не умеем ни на коне ездить, ни клинком владеть, мы только с автоматом умеем обращаться.

– Ничего! У нас будет две недели времени, мы вас обучим всему этому делу.

 

Так я попал в конные войска, рядовым кавалеристом. Дали мне коня, седло, другую амуницию. Самым тяжелым поначалу была чистка лошадей. Помню, как старшина сказал мне: «Будешь чистить лошадь до тех пор, пока не выведешь перхотью ее имя». Берешь скребницу, щетку и начинаешь скрести. Собираешь перхоть, и тут же, на полу выводишь ее имя. Чисткой своей лошади нужно заниматься регулярно, почти каждый день. Но если мы, допустим, уходим в рейд, то тут уже каждый день чистить не получается, но все равно, как только появляется свободная минута, надо этим заниматься. Когда вычистили лошадей, старшина говорит: «А теперь будет езда». Вначале учились ездить шагом, потом рысью, потом уже галопом. А после этого нас научили еще одной нужной вещи – как облегчаться на стремена во время марша, чтобы не повредить себе мягкие места. Это не так просто – ты же все время на коне. Нужно приподниматься на стременах, причем в такт движения лошади. Если она идет шагом, то ты ничего не делаешь, а если идет рысью, то надо, чтобы ты в такт ее движения себя тоже приподнимал, понимаешь? А иначе можно и травму получить. Когда нас уже научили ездить на лошадях, началось такое упражнение, как рубка лозы. Значит, с одной стороны – слева, и с другой стороны – справа, кустарник растет, а ты посредине едешь. Старшина командует: «Право-лево руби!» И вот так надо было рубать шашкой – раз вправо, раз влево. И в первый раз я чуть было не отрубил своей лошади ухо! Но, в общем, научили нас и этому. Все обучение происходило в Херсонской области, в городе Геническе.

Как раз после окончания нашего обучения пришел приказ Верховного Главнокомандования организовать конно-механизированную группу, в состав которой входил наш 4-й Кубанский казачий кавалерийский корпус, 4-й танковый корпус, артиллерия и еще много других приданных частей. По-моему, нам даже была придана авиация. Главной задачей группы был рейд на Одессу, и мы ушли в тыл к немцам.

– Как это происходило?

– По линии фронта другие части пробивали нам брешь шириной в пределах десяти километров. И в эту брешь входила наша конно-механизированная группа. Это было на правом берегу Днепра, но в каком именно месте, я теперь уже не вспомню.
Ушли в тыл к немцам и днем держали круговую оборону, а ночью шли дальше. Нам передавали данные от разведки фронта, в которых указывалось место, куда немцы сосредотачивают свои силы, чтобы ударить по нам. Днем мы прятали свои танки и лошадей где-нибудь в лесу, в посадке, или в селе во дворах, но как только наступал вечер, снимались с места. Два дня в одном месте не стояли, поэтому немцы не могли подтянуть большие силы и атаковать нас по-настоящему. Мы так хитро уходили, что они не могли определить, куда мы движемся, хотя их авиация за нами усиленно следила. Переходы были тяжелые. Когда в дороге давали привал на двадцять минут, то в любую погоду – и в дождь, и в снег, и в грязь кавалеристы падали на землю прямо около своих лошадей и мгновенно засыпали. И самое интересное было то, что просыпаешься через эти двадцать минут и чувствуешь себя, как будто проспал всю ночь.

– Какие задачи выполняла группа во время рейда?

– Мы атаковали села и железнодорожные станции, где находились немецкие и румынские гарнизоны. К месту назначения обычно прибывали к трем часам утра, а потом начинался бой. Впереди шли танки и пробивали вражескую оборону, а за ними уже атаковала конница.

Очень тяжелый бой был за станцию Раздельная под Одессой 4 апреля 1944 года. Была задача взять эту станцию, и мчались в бой в конном строю, галопом, с шашками наголо. Вместе с нами в атаку на станцию шел командир конно-механизированной группы Плиев Исса Александрович, осетин. Он был прирожденным кавалеристом, храбрым человеком, и в то время уже имел звание генерала.

Когда мы взяли Раздельную, то на станции оказалось более тысячи вагонов со снаряжением, с боеприпасами, с продовольствием, с медицинскими принадлежностями. За эту операцию Плиев стал дважды Героем Советского Союза и получил звание генерал-лейтенанта. Мы там тоже, как говорят, пошарудили – кто себе сапоги взял, кто обмотки, кто штаны. В общем, и оделись, и обулись, и жратвы понабирали…

После взятия Раздельной нам поступило срочное сообщение – нужно наступать на город Беляевку, это под Одессой. Там немцы заминировали насосную станцию, которая качала воду в Одессу. Надо было срочно захватить эту станцию, чтобы немцы не успели ее взорвать. Охраняли ее эсесовцы, так что задача перед нами стояла непростая. Но все же мы станцию захватили – атаковали немцев в конном строю, перед этим был переход в несколько километров. А в атаке впереди нас шли танки. Немцы сидели в основном в домах и вели сильный огонь. Там у них и артиллерия была, и много пулеметов. В Беляевке тоже много наших полегло. Но мы тоже захватили этот город и сразу же наши люди, которые занимаются вопросами ликвидации взрывных устройств, занялись очисткой станции от фугасов. После Беляевки мы двинулись на запад, обошли Одессу и вошли в город с западной стороны, а с востока шел наш фронт. И в Одессе мы встретились – наша конно-механизированная группа и фронт. Когда бои в Одессе закончились, то мы праздновали это возле пушки на Комсомольском бульваре, перед морем.

Бои за Одессу были не очень сильные – немцы не смогли сосредоточить свои войска на одном направлении, потому что с запада их беспокоила наша конно-механизированная группа. Помню, что вместе с немцами там воевали не только румыны, но и чехи. В Одессе мы пробыли дня три или четыре, нас вернули на станцию Раздельная и объявили, что будут отправлять на первый Белорусский фронт. Поставили танки и артиллерию на платформы, коней в вагоны, а самим пришлось лезть на крыши вагонов. Так и ехали все время на крышах. Привязывались ремнями и веревками к трубам, к лестницам, чтобы не упасть на ходу. Некоторые все же срывались и падали, а это верная смерть… И холодно было по дороге, и опасно – намучились страшно. А еще за нами очень активно следила немецкая авиация, поэтому машинист все время выглядывал в окно. Как видит, что идет самолет в пике, то моментально дает или стоп, или большую скорость для того чтобы бомбы или оставались сзади, или падали впереди. А мы в это время чуть ли не падаем с крыш! Очень страшно было! 23 апреля 1944 года прибыли в город Мозырь. Там опять тоже самое – по линии фронта пробили брешь, и мы снова пошли в тыл к немцам. Не знаю, в каком точно месте – говорили, что будем наступать на Бобруйск. Тут уже шли в основном по лесам и болотам. Особенно трудно было идти по болотам – если отступишь от тропы, то сразу затягивает и лошадь, и всадника. Несколько наших так и погибло. Хотя это, как говорится, дела давно минувших дней, я до сих пор не могу забыть все те мучения. Не дай Бог, чтобы такое когда-нибудь повторилось! В Белоруссию нам прислали лошадей из Монголии. А они же всю жизнь жили на воле, не привыкли, чтобы над ними что-то делали. Поэтому перед рейдом мы цепляли на них седла и несколько дней гоняли вместе со своими лошадьми. Доводили их до того, что они были все в пене и так приучили к этому делу. Но все равно эти монголки часто пытались сбросить солдат, причем делали это неожиданно. Едешь и не знаешь, когда свалишься. Но зато они были очень выносливые, могли пройти и болото и большие расстояния.

В бой вступили под Слуцком, там было очень тяжело – мы наступали, а потом немцам подходило подкрепление, и мы начинали отходить, потом опять наступали. А 6 июля 1944 года я был тяжело ранен.

– Как это произошло?

– Атаковали в конном строю, а немцы били по нам из минометов. Мы остановились, спешились и прилегли за какой-то бугорок. Кони стояли рядом, их начало убивать осколками, а потом в одном-двух метрах от меня разорвалась мина. Я был ранен в обе ноги, потому что ноги спрятать не получалось. Левую ногу раздробило ниже колена, а в правой ноге застряли осколки. Пролежал я там около двух суток, в основном без сознания – даже не помню, как меня оттуда вытащили. Слуцк к тому времени уже взяли, передовая была уже за городом. Раненых расположили покатом прямо на улице, а немцы продолжали обстрел, и осколки снарядов летели прямо на нас. Рядом со мной лежал парень из нашего взвода, Иван его звали, и когда разорвался очередной снаряд, то один его осколок попал опять в мою несчастную левую ногу, а другой Ивану в живот и вывернул внутренности. Он кричит: «Леша, помоги!» А что я мог сделать? Пытался собрать его кишки, все это дело вставлять обратно в живот… Минут через пять Ваня умер…

 

В полевом госпитале врач говорит мне: «Ой, сынок, надо ампутировать левую ногу, у тебя газовая гангрена». А я ему говорю: «Доктор, милый, я же еще молодой, мне только девятнадцать лет, чего я буду обузой для семьи? Та я лучше сейчас умру, чем буду мучить своих родных!». И он сказал: «Ладно, я тебя обработаю, а потом вас повезут в тыл на Урал, а там как скажут в тыловом госпитале». В общем, он все обработал, и нас повезли в тыл – через Москву на Урал и привезли под Пермь на станцию Пачелма, там был госпиталь. И тут тоже самое, врачи говорят: «Надо тебе ампутировать ногу». Я опять отказался. Стали мне оперировать ногу – шесть раз был под общим наркозом, представь себе каково это. После шестой операции врач говорит: «Ну, ложись на стол, будем снимать тампоны и будем надеяться, что все хорошо». Тут зашла женщина, заведующая хирургическим отделением госпиталя, и склонилась надо мною, чтобы посмотреть. А в это время врач тянул тампон от кости, боль невыносимая, и я от боли как схватил ее зубами за сосок, представляешь? Она мне потом сказала: «Я тебя, сынок, буду помнить всю жизнь». В тыловом госпитале я пролежал до конца 1944 года. После выписки был признан «негодным для дальнейшего прохождения службы», стал инвалидом войны второй группы и приехал домой в Сталино. В правой ноге, в бедре, остался осколок величиной сантиметра два. Этот осколок пробил кость бедра, дальше у него силы не хватило, и он так и остался в костном мозгу. Врачи не стали его вытаскивать, потому что не было ни рентгенов, ничего. И они решили оставить как есть, побоялись долбить кость и искать где именно он застрял. Я мучился с этой раной долгие годы после войны – были такие боли, что не мог спать, просто на стенку лез. Сначала я числился инвалидом войны второй группы, но как только рана зажила, инвалидность сняли, не дали даже третью группу. А в семидесятых годах у меня началось обострение, три раза лежал в Макеевке в областном госпитале, и мне восстановили группу – вначале третью, а потом и вторую.

У меня было еще одно ранение, в начале 1944 года – мы тогда были то ли в Херсонской, то ли в Запорожской области. Стоим, разговариваем и в это время летит шальная пуля и попадает мне в грудь с левой стороны. Но так как она уже была на излете, то застряла в мышцах груди. Ребята сами выковыряли у меня эту пулю и перебинтовали. Так что на войне я был ранен трижды.

– Как сложилась Ваша жизнь после войны?

– Когда вернулся домой, один мой друг говорит: «Ты знаешь, Леха, давай поступать в мединститут – нас туда примут без экзаменов, как фронтовиков. Не нужно даже документов об окончании школы, лишь бы был документ, что ты воевал». И я, как говорится, клюнул на его удочку. Записали нас на обучение, позанимались три месяца, и подошло время идти в морг. Когда я увидел, как врач потрошит этот труп, то мне стало не по себе, сразу вспомнил фронтовые мучения. И я сказал: «Не могу больше все это видеть, бросаю этот институт, пойду в другой». И в 1949 году я поступил в Сталинский индустриальный институт на горный факультет, специальность называлась «горный инженер-электромеханик». Учиться было тяжело, да еще нужно было как-то выживать, помогать маме. Но все же институт я окончил на отлично и получил направление на работу на комбинат «Сталинуголь». Первое время работал диспетчером, потом меня перевели в проектную контору комбината. Я там работал-работал, а работа однообразная, стимула никакого и по заработкам не очень, говорю: «Отпустите меня, я пойду на шахту работать». И пошел на шахту, механиком на участок. Работал два года в Торезе и в Сталино, а потом чувствую, что тяжело с моими ранами работать в шахте. А в это время в Сталино организовался филиал Московского института гипроуглеавтоматизации. Пришел на прием к директору этого филиала, и он меня принял и определил на работу старшим инженером. Мы разрабатывали схемы автоматизации шахтных водоотливов, вентиляторов, выемочных машин, околоствольных дворов, участков и прочее. Я объездил очень много шахт по Союзу, был во всех угледобывающих районах страны кроме Сахалина.  Интересная была работа! Потом стал руководителем группы, руководителем бригады и, наконец, заведующим отделом. Так работал бы и дальше, но в конце восьмидесятых стала тяжело болеть моя супруга, и я ушел на пенсию, чтобы быть с ней. Лечили ее от остеохондроза, черт знает от чего, ни руки ни ноги у нее уже не работали… Пять лет я с ней промучился, поддерживал, за день по десять-пятнадцать раз с кровати на кресло, с кресла на кровать. Готовил, стирал, ухаживал, пока в 1994 году, первого сентября, она не скончалась. А потом дочка забрала меня к себе в Мариуполь, так я здесь и проживаю до сих пор.

– Позвольте задать Вам еще несколько вопросов. Как выглядела атака в конном строю?

– Вначале обычно шли танки – они пробивали вражескую оборону. Танки должны были атаковать неожиданно и очень быстро, чтобы немцы не успели прийти в себя, вызвать подкрепление и организовать крепкую оборону.  Если это удавалось, то немцы начинали отходить, а иногда и бежать. Когда немцы отступают, то начинается уже наша работа – скачем следом за танками и бьем по врагу из автоматов, карабинов, рубаем их клинками.

– Лично Вам приходилось рубить шашкой?

– Да, это бывало очень часто.

– Какие были ощущения?

– Никаких ощущений не было. Мы привыкли к этому всему, на войне человек очень быстро ожесточается. Это сейчас не по себе становится, когда вспоминаю… Я же и головы шашкой снимал, и на куски немцев разрубал. А тогда не было никакой жалости. Потому что или ты или тебя, вот так. Если ты дашь слабинку, то тебя. А когда летишь на полном ходу, то не смотришь, что ты там сделал. Рубанул и поехал дальше. Часто приходилось стрелять из автомата, сидя в седле – это вообще отдельная история. Очень сложно в кого-то попасть!

Когда я был на фронте, у нас процветало воровство. У меня несколько раз было, что лопату кто-то украдет, а окапываться-то надо, и срочно! Приходилось рыть противотанковой гранатой РГД, знаешь такую? Между прочим, у меня неплохо получалось ею копать. Сделаешь бруствер и вроде как защитил себя от пули или осколка.

А еще у нас постоянно воровали лошадей. Однажды был такой случай, что стояли мы в одном селе, был перерыв после боя, и я был дежурным по конюшне. Утром приходит наш командир взвода, а его лошади нет! Я докладываю:

– Товарищ старший лейтенант, за время дежурства произошло ЧП, украдена ваша лошадь.

– Ах ты такой-сякой, проспал!

– Нет, я не спал – это кто-то хитромудро сработал.

– Ладно, даю тебе задание, чтобы завтра к утру у меня была лошадь.

– Есть!

– Выполнять.

Я сел на попутную машину и уехал километров за тридцать от своей части. Часам к трем дня попал в какое-то село, там стояла другая часть. Хожу по селу, высматриваю – где же тут можно лошадь подходящую найти? И вот надыбал одну стоянку, на привязи стоят лошади, такие холеные. «Ладно, – думаю, – вот это будет мой улов». Зашел в какую-то хату, там жила одна бабушка. Говорю ей: «Ма, накорми меня и часа в три ночи разбуди». Она отвечает: «Хорошо, сынок». В общем, она меня накормила, а потом ночью будит: «Иди, сынок, ты ж просил разбудить тебя». Я говорю: «Спасибо, мать! Дай Бог, чтоб вам было все хорошо». Поцеловал ее в щечку и пошел. Прихожу к лошадям, стал заходить в конюшню, а они как заржали! Почуяли чужого! Я от испуга сначала не знал, что делать! Потом придумал: стал у коня между передними и задними ногами и спиной подпер ему живот. Вот так спрятался и простоял минут двадцать, пока лошади не успокоились. Потом вылез из-под коня, развязал поводья, и вывел его во двор. Смотрю, жеребец то, что надо – высокий, красивый! Но нет же ни седла, ни стремян – как же на него залезть? Хорошо, что возле ворот лежали каменные молотильные барабаны, они и сейчас у нас по селам в некоторых дворах валяются. Я стал на этот барабан и как сиганул жеребцу на спину, как дал ему стременами в бок! Он галопом мчался всю дорогу! Приезжаю в свою часть, а он весь в мыле и я тоже чуть ли не в мыле. Это было около шести часов утра, дежурный помог мне вытереть коня. Заходит старший лейтенант, докладываю:

– Товарищ старший лейтенант, ваше задание выполнено, можете полюбоваться.

– А ну, идем, посмотрим… Ух ты, так этот лучше, чем тот, что у меня был!

– Старался!

Вот такая история. Ветеринары, конечно, вырезали на лошадях клейма, красили им ноги, чтобы лошадей можно было найти в случае чего. Но лошадей все равно воровали. Бывало так, что дают привал на двадцать минут, ты ложишься прямо возле лошади, поводья у тебя в руках, и кто-то срезает поводья и уводит лошадь.

 

– Потери в лошадях были большие?

– Конечно большие. У нас в корпусе их гибло меньше, чем людей, но тоже очень много. Еще помню, что по дороге на Одессу проходили мимо заповедника «Аскания-Нова». Как же бедствовали там животные! Перед этим был бой, и лежало очень много убитых и искалеченных быков, сайгаков, лошадей. Жалко было смотреть, как они мучаются.

– Чем кормили лошадей? Были проблемы с кормом?

– Очень даже были большие, зимой даже приходилось лазить по полям и высматривать места, где есть картошка или буряк. И выкапывал, давал лошадям, а в большинстве случаев отнимал от себя и давал лошади. Почему? Потому что если лошадь голодная, она тебя не потянет. Бывало ведь и такое, что идем на задание, а лошадь голодная, споткнулась, а ты в это время падаешь.

– Был ли специальный отбор лошадей для кавалерии?

– Нет, такого не было. Например, когда нам прислали монгольских лошадей, то их взяли всех без разбора, потому что очень много наших лошадей было побито во время рейда на Одессу.

– Какое было вооружение у рядового кавалериста?

– Автомат ППШ и шашка. Были гранаты, патронташи, а все остальное везли специальные подводы, которые шли вместе с конницей.

– Тачанки использовали? Насколько они были эффективны во время рейдов?

– Да, у нас были тачанки с пулеметами «Максим». Во время рейдов они не совсем оправдывали себя. Почему? Потому что мы шли впереди, а тачанки шли за нами и сильно отставали. Может быть, они и добивали немцев, оставшихся позади нас, но мы этих результатов не видели. Поэтому у меня большие сомнения в их эффективности.

– Какова была основная тактика конно-механизированной группы?

– Основная задача, которая стояла перед нами, была уйти в немецкий тыл и не давать подойти к фронту вражеским подкреплениям. Первый опыт таких действий кавалеристы получили в 1941 году под Москвой, и на основе этого опыта Верховное командование решило формировать конно-механизированные группы и далее. Между прочим, одна конно-механизированная группа участвовала во взятии Берлина, а другая была отправлена в Манчжурию для ведения боевых действий в степях и горах. Хочу сказать, что кавалерия в эту войну сыграла большую роль, несмотря на то, что время кавалерии к тому времени уже прошло.

– Как Вы считаете, каков был процент потерь личного состава во время рейда на Одессу?

–  Мне, рядовому, тяжело об этом судить, но погибших было много. Своих убитых мы оставляли на местах, даже не хоронили. Некогда было… А раненых отправляли самолетами в тыл. Самолеты вызывали по рации, они прибывали к нам постоянно.

– Чем награждены за участие в войне?

– Я награжден только медалью «За отвагу». Если я не ошибаюсь, получил ее за взятие станции Раздельной.

– Как Вы оцениваете боевые качества немцев?

– Немцы были хорошими солдатами, и идеологическая обработка у них была крепкая – шли в бой за свою немецкую расу. Они были упорными в бою, не избегали и штыковых схваток. А вот румыны воевали плохо, мы их совсем не боялись.

– Как кормили на фронте?

– Когда как… Часто приходилось ходить голодными. Бывало так, что и не дожидались кухни, потому что мы идем вперед, а кухня отстает. Перед боем нам всегда давали выпить по сто грамм водки.

– Вы пили водку?

– Пил, но умеренно. Когда на станции Раздельной мы захватили немецкие составы, многие наши люди напились метилового спирта и умерли. Я как-то этого избегал.

– Как относились к политрукам на фронте?

– Они, в основном, шли сзади и нас подгоняли. Еще у нас были средства массовой информации – корреспонденты, фотографы, которые снимали боевые эпизоды. Все-таки, какая-то долька правды была и от этих людей, потому что они фотографировали непосредственно в процессе боя.

– У вас были представители «особых отделов»?

– Не было – может быть потому, что мы всегда воевали в тылу врага. А вообще я до сих пор не понимаю, почему меня не сняли с фронта как грека. Дело в том, что после боев на реке Молочной всех греков отправили с фронта в Казахстан и на Кавказ. Такое было указание Сталина, хотя со стороны греков не было никаких выступлений против советской власти. Тем не менее, крымских греков выселяли вместе с татарами и одновременно крымских греков снимали с фронта. Говорят, что хотели и приазовских греков снять с фронта, но не сделали этого благодаря гречанке Паше Ангелиной, которая была первой женщиной-трактористом в Союзе. Ее очень уважал Сталин, она была к нему вхожа в любое время и подняла этот вопрос. Поэтому многие греки воевали в Крыму, а потом попали в Прибалтику и в конце войны штурмовали Кенигсберг.

– Люди каких национальностей служили с Вами вместе? Какими были межнациональные отношения?

– Служили самые разные люди. Само собой, было много украинцев и русских, да и нас, греков, было немало. Нам часто присылали узбеков, но их быстро убивало или ранило, потому что если погибал один из них, то возле него тут же собиралась целая куча других, чтобы помолиться, а немец выпускал по этой куче пару мин или снарядов.

Межнациональные отношения у нас были нормальные, мы были друг за друга. Всегда были готовы оказать друг другу помощь, и я не ощущал никакой розни между солдатами.

– Часто вспоминаете войну? Снится?

– Да, война мне часто снится до сих пор… Переживаю во сне ужас, но не получается запомнить, что именно снилось – помню только, что снилась война. А память о войне с годами стирается, хотя все равно некоторые моменты остаются бесповоротно. Еще хочу тебе сказать – я действительно доволен, что попал в кавалерию.

– Почему?

– А потому, что испытал все прелести жизни – и хорошие, и плохие. На фронте я всегда думал о коне. О коне, а не о себе! Отдавал коню свой паек, а сам оставался голодным. Зимой мы постоянно выискивали под снегом картошку, буряк, кукурузу, чтобы накормить коней. Зерна на питание лошадей нам давали очень мало – раз покормил, и дневного пайка нет. А коня ведь нужно хорошо кормить каждый день – как ты его накормишь, так он тебя и повезет.

Когда я еще жил в Донецке и состоял в городском совете ветеранов войны, то мы ездили по городу и близлежащим селам, выискивали места солдатских захоронений. Хочу сказать, что в наши дни очень немногие люди хотят этим заниматься. Конечно, у каждого свои дела, но все-таки обидно становится, что мы воевали, защищали Родину, а сейчас это почти никому не нужно и не интересно.

В общем, многое пришлось в жизни испытать и увидеть. Тяжело обо всем этом рассказывать, а многое не хочется и вспоминать. Желаю тебе дальнейших творческих успехов и дай Бог, чтобы нам больше никогда не грозила война!

Интервью и лит.обработка:А. Ивашин


Читайте также

Самое тяжелое когда 100 километров надо было пройти за ночь. Рысь - галоп рысь - галоп. Бесконечные команды: "Не жалеть лошадей! Не жалеть лошадей!" Потому что к утру надо быть в другом месте. Если в небоевой обстановке тебя могли за загнанного коня под трибунал отправить то в этом случае требовали выжимать из лошади все на что...
Читать дальше

Повозка везущая меня движется в колонне какого-то обоза кругом идут люди в немецкой форме с нашивками на правом рукаве "РОА" (Русская освободительная армия) - власовцы.

Читать дальше

Был у меня солдат. Медалью награжден "За боевые заслуги", и покончил как говориться самоубийством. В смысле… Отвели нас на отдых, а лошадей-то не было, и мы пешком шпарили на отдых. А идут машины ночью туда сюда, и он решил на машине подъехать. Прыгнул и сорвался, и чека из гранаты… Мог бы он выбросить. Это теоретически,...
Читать дальше

Этот день всегда будет помниться, всю жизнь помнится. Нас сразу разбили, отделили от лошадей, и мы как пехотинцы стали в этих боях участвовать. Короче говоря, шли мы в пешем строю, а лошади наши были сзади. Мы лежали в степи и стреляли по прицелу. Но там против нас не немцы, а румыны воевали. И вдруг на нас сзади пошли танки. Сорок с...
Читать дальше

Началась битва за Варшаву, нас же бросили дальше по польской территории,  наш корпус начал наступление на г. Хелм, потом г. Люблин. Здесь были  очень сильные бои. Вслед за этими боями мы форсировали р. Висла, и  оказались на Сандомирском плацдарме на левом берегу реки, с которого с  боями вышли на территорию...
Читать дальше

Идти спокойно нельзя, немецкие самолеты летают, бомбят. На привал  встанешь, кухня только задымит – сразу немецкий самолет прилетает,  бомбит, кухню в клочья разорвало. Перешли за Волгу, идем все уставшие,  на ходу спишь… Оказывается, человек тоже может на ходу спать.  Чувствуешь, что идешь, а потом заснул –...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты