Славнов Валентин Николаевич

Опубликовано 12 февраля 2015 года

5494 0

В.С. – Я родился в Киеве 18 января 1924 года. Отец мой работал литейщиком на заводе «Ленинская кузня», а мать была закройщицей. Жили мы в районе нынешней Соломенской площади. Родных братьев и сестер у меня не было, только двоюродные. Отец мой родился в 1905 году, а в 1920 году, мальчишкой, в пятнадцать лет, воевал с поляками в коннице Буденного и попал в плен где-то под Львовом. Несколько лет он провел в плену, а когда вернулся в Киев, то поступил на завод. А мама родилась в 1907 году – то есть, когда я появился на свет, отцу было девятнадцать лет, а маме неполные семнадцать.

О детстве особо интересного рассказать не могу. Развлечений почти никаких не было, иногда целый день сидел один – отец на работе, мать на работе, приходили поздно. А я учился в школе, дома делал уроки. Мои родители были самыми обычными людьми, политикой в семье никто никогда не интересовался. Но от репрессий их это не спасло – в 1937 году отца арестовали. С тех пор мы ничего о нем не знали и только в 1959 году узнали о том, что он посмертно реабилитирован. А куда его увезли после ареста и что с ним сделали – ничего этого я не знаю. Мы остались вдвоем с матерью, но вскоре после ареста отца арестовали и ее как жену врага народа. И почти сразу ее сослали в Казахстан, а я остался у деда, он воспитывал меня. Его звали Лаврентий Иванович Славнов, это был отец моего отца, работал директором трамвайного парка на Лукьяновке. Но в 1938 году арестовали и его, а меня забрали в детский дом. Оказалось, что еще в Первую мировую войну дед служил штабс-капитаном в царской армии – я сам об этом не знал. И вот, дедушку арестовали, а меня забрали в детдом – Черниговская область, Коропский район, хутор Черешеньки. В целом, впечатления от детдома у меня неплохие – нас там нормально учили, работала школа. В этом детдоме жили дети арестованных и раскулаченных, но я Вам скажу так – мы мало об этом думали, никто не говорил на эти темы, и никто ничьих биографий не знал. Начальство, конечно, знало, кто откуда, а мы знали друг друга только по именам. А в общем там жилось неплохо – никаких драк, никакого криминала. Работали на подсобном хозяйстве, выращивали продукты, которые поступали нам на кухню, ловили рыбу в Десне. Там вообще хорошие места – глуховатый район, но красивый. Километров, наверное, за шесть-семь от нас было село Вишеньки – иногда нам разрешали пойти туда. Я помню, что многие беспризорники удирали, когда шли в село. Ну, а я никуда не удирал, потому что мне некуда было идти. Вот такая жизнь.

А моего дедушку после начала войны освободили и призвали в армию, хотя ему тогда было уже пятьдесят девять лет. Он служил в штабе Киевского военного округа, отступал из Киева вместе с Кирпоносом и 13 сентября 1941 года погиб во время форсирования какой-то речки. Могилы моего дедушки нигде нет, единственная память о нем – это надпись на мемориале в Лукьяновском трамвайном парке. Вот такая судьба у моих родных.

Буквально перед самым началом войны матери разрешили забрать меня из детдома, и я приехал к ней в южный Казахстан – город Мерке Жамбылской области. Не знаю, что случилось с теми ребятами, которые остались в детдоме – я, конечно, хотел узнать, но ничего не получилось. Боюсь, что их участь при оккупации была не очень счастливой… В городе Мерке я проживал до призыва в армию. Вначале окончил курсы, работал трактористом, потом стал помощником комбайнера – нужно было за счет чего-то жить, где-то работать, а кроме колхоза ничего не было, поэтому я устроился туда. А мама работала портнихой.

В августе 1942 года я был призван в Красную Армию и направлен в Алма-Ату – там находился запасной кавалерийский полк и запасная кавалерийская бригада, которая готовила кадры для фронта. Номера этого полка и этой бригады я, к сожалению, не помню. Сначала я просто обучался в запасном полку, а через полгода меня направили в так называемую полковую школу, которая готовила сержантов. Там мы обучались еще несколько месяцев. К тому времени я уже стал кавалеристом, а до призыва никогда в жизни на лошади не ездил – я ведь городской человек.

А.И. – Какие дисциплины входили в курс подготовки?

В.С.– Во-первых, рубка – это естественно. Рубили лозу – вначале у меня ничего не получалось, а потом научился. Во-вторых, вольтижировка – это когда лошадь бежит вовсю, и нужно на ходу спрыгнуть с нее, а потом на ходу же запрыгнуть обратно. В-третьих, уход за лошадьми – это обязательно. Нам все рассказали, показали и составили таблицу дежурств на конюшне. Кроме того, курсант мог попасть туда за мелкие нарушения. Вот допустим, Вы чем-то провинились, и Вам назначают наряд вне очереди – днем идете на занятия, а ночью дежурите на конюшне и убираете за лошадьми. Ну, и естественно, нам проводили общую военную подготовку – учили по-пластунски ползать, устраивали стрельбы. Стреляли, в основном, из карабинов либо винтовок, автоматов нам не выдавали.

А.И. – Какой контингент набирался в запасной полк?

В.С. – В основном, жители Казахстана моего возраста, но казахов было мало, а, в основном, русские и украинцы. Вы, наверное, знаете, что в Казахстане жило очень много русских и украинцев. Например, вместе со мной обучался Борис Петренко – его предки были выходцами из Украины, осевшими в Казахстане. Нас с ним вместе призвали, мы вместе обучались и дружили. Знаю, что после окончания полковой школы он тоже воевал в каком-то казачьем корпусе. Но после войны я Бориса не нашел, поэтому его судьба мне неизвестна.

А.И. – Что можете рассказать о взаимоотношениях между курсантами?

В.С. – Нормальные отношения, никаких проблем. Проблема была в другом – мы там голодали. Кормили плохо – какую-то кашу давали, но это же молодые организмы, растут. Нам этого питания не хватало, поэтому покупали булочки у торговок, а булочка стоила двадцать пять рублей, и то маленькая – много не накупишь. И, кроме того, нам давали большие физические нагрузки – я крепким стал после этих нагрузок, а до этого был такой хилый. До войны я спортом вообще не занимался, а потом взялся за это дело – стал заниматься штангой. Но это уже после войны, а во время войны была такая физическая нагрузка, что не до спорта.

В начале 1944 года, по-моему, в феврале, нас направили на фронт. К тому времени я окончил полковую школу и получил звание сержанта. Попал я в Херсонскую область командиром отделения в 40-й полк 10-й кавалерийской дивизии 4-го гвардейского Кубанского казачьего корпуса. Мое отделение входило в состав второго эскадрона 40-го кавполка, эскадроном командовал старший лейтенант Митковец. Видимо они все, эти кубанские, были украинского происхождения. Например, у командира дивизии тоже была украинская фамилия – Поприкайло. Корпус уже воевал до того, как я туда попал – сначала на Кубани, потом пошли по югу Украины, были в Крыму. А когда в корпус приехал я, то мы освобождали Херсонскую, Николаевскую области.

А.И. – Помните свой первый бой? Какие были впечатления?

В.С. – Первый раз я участвовал в бою в Николаевской области. Какие впечатления? Понимаете, я был еще мальчишка, поэтому, конечно, боялся. Сначала боялся, а потом привык. К тому же, мы прошли хорошую школу в запасном полку, и нас научили воевать. Это был большой плюс, потому что по Украине действовали так называемые полевые военкоматы – это я видел своими глазами. Когда какое-то село освобождают, то забирают всех подлежащих мобилизации и отправляют на фронт – некоторые даже без оружия шли в бой. И многие из вот этих селян в первом же бою погибали. Они совсем не умели воевать, понимаете? А я все же прошел подготовку, поэтому мне было легче. В начале марта мы пошли в рейд – для этого сформировали конно-механизированную группу, которой командовал генерал-лейтенант Плиев Исса Александрович. Мы обычно как действовали? Танки прорывают оборону, и в тыл противнику вводят кавалерию. Конно-механизированная группа – это целое войсковое соединение, в которое входят танковые войска, кавалерия и обоз. Отходим дальше от линии фронта и начинаем воевать – атакуем коммуникации, тылы.

В этом рейде первая наша задача была взять поселок Новый Буг – это и стало моим, как говорится, «боевым крещением». А когда я только попал на фронт, меня назначили командиром отделения противотанковых ружей – шесть ПТР и двенадцать человек. И с самого начала до самого конца своей службы в 4-м кавкорпусе я командовал вот этими «противотанкистами». Расчет каждого ПТРа состоял из двух человек – наводчика и помощника. Возили ПТРы всегда на лошадях – тяжело было.

В общем, подошли к Новому Бугу, начался бой, наши наступают. А мы спешились, сняли ПТРы с лошадей, отдали лошадей коноводам и начали «работать». Вообще нашей основной целью всегда были танки, по пехоте мы из ПТРов не стреляли – это малоэффективно. Только по танкам (и то, легким), изредка по машинам или пулеметным точкам. Если память мне не изменяет, в бою за Новый Буг немцы танки не использовали – мы зашли вглубь немецкой территории, а их танковые части, видимо, находились ближе к фронту. Поэтому ПТРы били по окнам домов – я командовал своим ружьем (то есть, показывал выстрелами, куда нужно вести огонь), и как только появлялась цель, все ПТРы отделения старались все вместе ее поразить. В общем, немцев мы из поселка выбили – насколько я помню, из моего отделения в бою никто не пострадал.

А.И. – Что происходило дальше? Куда двигался корпус?

В.С. – Вы понимаете, я никогда не ставил себе задачи запомнить, куда и когда я шел, в каких боях участвовал. Поэтому множества подробностей рассказать не могу, Вы уж меня как-нибудь простите. Мы тогда двигались на Одессу, там в Одесской области есть такая станция Раздельная – и вот за нее был большой бой.

А.И. – Ветераны 4-го кавкорпуса рассказывают, что там имела место сабельная атака.

В.С. – Может быть. Но я такого не припоминаю. Понимаете, в чем дело – если посадить одного автоматчика, он может расстрелять весь эскадрон. Поэтому я не вижу особого смысла в таких атаках. Может, где-то и было такое, но я не видел… Но гарнизон немцев мы тогда уничтожили полностью. Я помню, что стрелял по танкам, там у немцев были танки – ну, не «тигры», конечно, а какие-то легкие.

А.И. – Что вообще ПТР может сделать против танка?

В.С. – Нет, ну легкий танк можно подбить. А против «тигра», против «пантеры» – конечно ничего не сделаешь, нужна тяжелая артиллерия. Но в рейде у нас не было ни воздушной поддержки, ни артиллерии, в лучшем случае – «сорокопятки».

Так вот, в Раздельной мы подбили танк. Мы заняли немецкие окопы и стреляли, а танки шли на нас. Вообще, когда стреляешь по танку, то нужно найти момент, когда он обнажит свое днище, поднимется на каком-то пригорке – тогда и нужно стрелять. В общем, одному танку попали в днище сразу из трех ПТРов. Он загорелся, экипаж стал выскакивать наружу, и их всех перестреляли, но не мы, а соседние. Насчет этого танка я могу сказать уверенно, что мы его уничтожили. А в других боях мы по ним иногда стреляли, но я не знаю – попадали или нет.

После Раздельной мы пошли на Одессу, начали ее охватывать с запада и вышли к окраине города. Особых боев там не было – видимо, немцы сами решили уйти. 10 апреля Одессу освободили, и вскоре наш корпус отправили в Белоруссию, на 1-й Белорусский фронт. И там мы опять пошли в рейд, 25 июня 1944 года. Происходило это так – где-то между Слуцком и Барановичами танки прорвали оборону немцев, и в этот прорыв пошел наш кавалерийский корпус. Прошли довольно удачно, при этом потерь почти не было – основные потери начались потом, когда мы вели бои в окружении.

Продвигались мы на Слуцк, взяли несколько населенных пунктов – названий не помню. Там стояли какие-то гарнизоны (в основном, полицаи) – мы их уничтожали. Обозы громили, тылы. Вообще переход был тяжелый – там же леса и болота, в основном. А воевать вначале было легко. Но потом немцы подтянули какие-то крупные части, артиллерию, и мы попали в плотное окружение. Это произошло под Слуцком в начале июля, а перед этим мы еще успели освободить сам город.

А.И. – Почему произошло окружение, как Вы считаете?

В.С. – Мне трудно сказать, я же не полководец. Я знаю, что вот эта наша рейдовая группа уперлась в оборону немцев, а потом немцы подтянули подкрепление и смогли как-то охватить нас с боков. И начались бои в окружении. Кругом немцы – окружили со всех сторон и начали нас истреблять. А отбиваться тяжело, потому что нет ни поддержки авиации, ни подкреплений. Досталось нам очень сильно... Потом дали приказ выходить из окружения, и каждому полку 10-й кавдивизии было приказано выбираться своими силами. 42-й полк шел отдельно, 36-й – отдельно, наш 40-й – тоже отдельно.

В общем, бои шли жестокие – у нас погибло не меньше, а может, и больше половины взвода, включая командира, а из моего отделения погибло пять или шесть человек из двенадцати. Вообще, и в этом окружении, и во время прорыва очень многие погибли – причем, в равной степени и солдаты, и командиры взводов, и командиры полков, и командование дивизии. В окружении офицеры гибли так же, как и солдаты. 8 июля погиб командир нашей дивизии полковник Поприкайло, командир 40-го полка тоже погиб в этом «котле». Я получил тяжелую контузию, но никаких же не было ни госпиталей, ничего, поэтому никто меня особо не лечил. А произошло это таким образом – я ехал на лошади, и рядом взорвался снаряд. Взрыв! И меня сбросило взрывной волной с лошади, я упал и ударился головой, потерял сознание. Ну, у нас обычно бывало так – если очень тяжело ранен человек, то его оставляли у мирного населения. А легкораненый, если он мог ходить, то оставался в части. К большому моему везению, у нас обоз сохранился. И в обозе меня вывезли из окружения, а потом я отлежался после этой контузии. Конечно, я долгое время мало что соображал, голова болела, кашлял.

Рейд закончился только в конце июля. Если я не ошибаюсь, мы сначала прорывались на запад, но в какой именно район – не знаю. А потом где-то северо-западнее Бреста остановились в лесах и дождались подхода фронта. Вот таким образом нас и выручили. После рейда 10-я кавалерийская дивизия получила звание Слуцкой. В корпусе погибло очень много людей, по численности – две дивизии, то есть, где-то две трети.

После Белоруссии корпус отправили в Румынию. Приехали туда, под Яссы, получили пополнение. И тут меня вызывают и говорят, что направляют в кавалерийское училище. Тамбовское кавалерийское училище было эвакуировано в город Шадринск Курганской области, и вот я попал туда курсантом. Через полгода получил одну звездочку (младший лейтенант) и поехал опять на фронт. Война еще шла, в марте 1945 года я попал под Дебрецен в 5-й гвардейский Донской кавалерийский корпус – в дивизион связи. Там была конно-механизированная группа, в которую входил танковый механизированный корпус и 5-й и 4-й казачьи кавкорпуса. Этой группой тоже командовал генерал-лейтенант Плиев – очень хороший был полководец, к солдатам хорошо относился. Я его видел на фронте.

Так получилось, что в конце войны я не принимал участия в боевых действиях. Бои еще продолжались, но непосредственно наш дивизион в них не участвовал. Когда война кончилась, мы находились все там же, в Венгрии. Потом наш корпус направили на Дон, в станицу Каменскую Ростовской области – сейчас это город Каменск-Шахтинский. Там мы пробыли какое-то время – несколько месяцев. Потом пришел приказ о сокращении личного состава кавалерийский соединений, поэтому часть солдат и офицеров вывели из состава корпуса. На этом моя служба в кавалерии закончилась.

А.И. – У меня есть несколько «специальных» вопросов к кавалеристам. Если не возражаете, я их Вам задам. Вы принимали участие в сабельных атаках?

В.С. – Нет. Хотя мы были кавалерией, но действовали как пехота. Подъехали, коноводы увели коней, а мы роем каждый себе окоп и в окопах воюем. То есть, по сути – это пехота, которая просто передвигается на лошадях. Хотя мы себя на фронте пехотой не считали – мы считали, что мы выше пехоты! Но дело-то не в этом. Вот раньше, в Первую мировую войну, кавалерия ходила в сабельные атаки. А в эту войну противник уже мог посадить пару автоматчиков, и все – нас бы постреляли. Поэтому я шашку с собой возил, но не использовал ни единого раза. В основном из ПТРа стрелял, иногда из карабина.

А.И. – Какими лошадьми комплектовался 4-й кавкорпус?

В.С. – В основном, «монголками». Вот у меня был конь, тоже «монгол», я помню его кличку – Волшебный. Рыжий такой, он у меня появился перед белорусским рейдом и прослужил месяца четыре или больше. А перед этим была еще одна, тоже «монголка», но ее убило под Одессой. Ну что, «монголки» выносливые, неприхотливые, правда и злые – кусались очень сильно. Лошадей тоже гибло много во время войны, а пополнение присылали, в основном, из Монголии. Нет, конечно, лошади донской, орловской породы считались лучше, но нам их не присылали.

А.И. – Немецкие лошади к вам не попадали?

В.С. – Нет, не помню такого.

А.И. – Сколько в среднем жила лошадь на фронте?

В.С. – Думаю, несколько месяцев. А потом ее либо убивало, либо ранило.

А.И. – Что делали с ранеными лошадьми – пытались лечить или бросали?

В.С. – Оставляли у местного населения. Что с ними потом происходило – неизвестно. Ну, может быть, их потом и лечили ветеринары – не знаю. А во время рейдов тоже оставляли у населения, и там их могли захватить немцы.

А.И. – Чем болели лошади на фронте?

В.С. – Я не помню, чтобы они болели. Убивали их, ранили – это да.

А.И. – Каким образом организовывалось передвижение в конном строю? Существовал ли какой-то распорядок?

В.С. – По-моему, нет. Иногда приходилось ездить круглые сутки на лошади. Какой-то режим мог быть на марше – допустим, где-то остановились и отдохнули. А в рейде никакого режима не было.

А.И. – Что возили с собой на лошади?

В.С. – Какая-то еда была в сумках переметных, овес для лошади. И то, если он был – этот овес. И еда тоже – если была. Во время рейдов случалось такое, что и еды не было.

А.И. – Как выходили из такого положения?

В.С. – Бывало, что никак – голодали. Потом где-нибудь обоз разграбим, набираем еды.

А.И. – Какую форму носили? Была ли какая-то казачья атрибутика?

В.С. – Значит так – носили брюки с лампасами и кубанки. Больше ничего такого казачьего не было.

А.И. – Как боролись со вшами?

В.С. – Очень просто – зажигали костер, снимали белье и трусили над костром. Но это не особо помогало – вшей все равно было много, они нас просто заедали.

А.И. – Кто подковывал лошадей? Работали кузнецы или каждый сам себе?

В.С. – Кузнецы. Это же специальная подготовка должна быть – не каждый мог. Многие сельские люди умели, а я же сугубо городской человек – я не мог.

А.И. – Тачанки использовали?

В.С. – Тачанки были – для перевозки боеприпасов, инструментов и всего остального. И, конечно, на тачанках стояли пулеметы – «максимы».

А.И. – Огонь вели прямо с тачанки или снимали пулемет?

В.С. – С тачанки. Разворачивали задом наперед и стреляли.

А.И. – И какова эффективность такого огня? Что можете сказать?

В.С. – Трудно сказать – по-разному.

А.И. – Еще мне всегда было интересно, насколько эффективна стрельба с лошади. Вам приходилось стрелять из карабина с седла?

В.С. – С лошади – нет. Спешивались, рыли окопы и только тогда стреляли. А стреляли мы хорошо, я свои попадания видел неоднократно. Хотя я, в основном, имел дело с противотанковым ружьем. Но у нас были и другие взводы, которые стреляли из обычного оружия.

А.И. – Можно ли сравнить, с Вашей точки зрения, потери в кавалерийских частях с потерями в пехоте?

В.С. – В пехоте, конечно, больше.

А.И. – Почему?

В.С. – Вы понимаете, часто получалось так, что пехота сама по себе закрывала самые опасные направления. А мы все-таки взаимодействовали с танками. Танки идут впереди, а мы за ними. А пехоту не всегда так прикрывали, и маневра у них меньше. Единственное исключение – это окружение под Слуцком. Там мы понесли такие потери, что не сравнить ни с чем и ни с кем.

А.И. – С вражеской кавалерией не встречались в бою?

В.С. – Румынскую видели, но они слабые вояки. Немцы – это заядлые ребята. А румыны воевали слабо. Кстати, у них кавалерия тоже была как мобильная пехота, в конном строю не воевали.

Когда нас забрали из кавалерии, то не демобилизовали, а направили на восток. В эшелоны нас посадили, и мы месяц туда ехали. В общем, через месяц прибыли на Сахалин, там стояла 113-я отдельная Сахалинская стрелковая бригада. Она перед этим воевала на Сахалине с японцами (за что и получила свое название), но мы приехали в сентябре, когда война уже закончилась. Так что в боях на Дальнем Востоке я не принимал никакого участия.

В октябре мы высадились на Курильских островах. Там еще жило местное население, японцы. Но так как императором был подписан приказ о капитуляции, то никакого сопротивления они уже не вели. Они очень дисциплинированный народ – приказал им их вождь, и они прекратили сопротивление.

А.И. – На каком острове Вы служили?

В.С. – На острове Кунашир.

А.И. – Какие остались впечатления?

В.С. – Климат там ужасный. Например, мы жили в доме, где двери открывались, как в вагоне – на роликах. Почему? Потому что там были такие сильные снегопады, что утром мы, допустим, просыпаемся, а весь дом до крыши засыпан снегом. Открываешь дверь и начинаешь лопатой расчищать. А на следующую ночь может опять точно так же засыпать. А первую зиму мы вообще прожили в палатках. Там рядом протекала речка, которая замерзала. Каждое утро мы просыпались и начинали разбивать лед, чтобы умыться. Одним словом, тяжелые условия. В палатках стояли буржуйки, пока ее топишь – тепло, а ночью замерзаешь. У нас были трофейные японские одеяла, так десять одеял на себя накладываешь и спишь.

Прослужил я там два года, и в июле 1947 года демобилизовался из армии в звании младшего лейтенанта военного времени (училище давало офицерские звания только в военное время). Правда, мне предлагали пойти вновь в офицерское училище и стать капитаном, но я отказался.

А.И. – Почему?

В.С. – Потому что не связывал свою жизнь с армией. Решил вернуться в Украину. Но в Киев я не поехал, так как наш дом разбомбили немцы, и возвращаться было некуда. Когда я еще служил, моя мама из Казахстана уехала в Чернигов, поэтому сразу после демобилизации я приехал к ней. В Чернигове поступил в фельдшерско-акушерскую школу, которую окончил в 1949 году – два года учился, получил специальность фельдшера. Но я не собирался всю жизнь оставаться фельдшером и в том же году поступил в Киевский медицинский институт. Все как положено, сдал экзамены и прошел на дневное отделение лечебного факультета, где и проучился до 1955 года – специализировался по хирургии. Фактически, в нашей семье я стал первым, кто получил высшее образование. Учился на отлично, получал сталинскую стипендию, был старостой курса и четыре года работал в научном кружке на кафедре фармакологии. Так как я активно участвовал в работе кружка, меня рекомендовали на научную работу. Я хотел стать фармакологом, но в тот год, когда меня рекомендовали в аспирантуру, на кафедре фармакологии не было места. А по хирургии я не имел права быть аспирантом, потому что должен был иметь какой-то стаж, чтобы поступить в аспирантуру по клинической дисциплине. Но в то время как раз открылась новая специальность – медицинская радиология. До этого при мединституте была кафедра рентгенологии, а в 1954 году ее превратили в кафедру рентгенологии и радиологии. И вот я стал первым аспирантом-радиологом на этой кафедре, а после окончания аспирантуры защитил кандидатскую диссертацию и работал – вначале три года ассистентом, а потом доцентом в Институте усовершенствования врачей на кафедре медицинской радиологии. Там я проработал восемь лет, подготовил докторскую диссертацию. В 1967 году защитил диссертацию в Ленинграде (там был Центральный институт рентгенологии) и получил звание доктора медицинских наук. В то время в Киеве открылся Институт эндокринологии, директором которого стал академик Комисаренко – сейчас институт носит его имя. Комисаренко пригласил меня заведовать радиологическим отделом, я согласился и проработал там тридцать семь лет – до 2005 года. Работать было очень интересно, потому что мы все время осваивали новые методы. Но рано или поздно приходит старость, и я уже перестал быть заведующим, меня перевели на должность ведущего научного сотрудника. А когда умер академик Комисаренко, то пришел молодой директор и начал старых пенсионеров притеснять – вначале перевел меня на полставки, потом на четверть ставки. А тут мне предложили заведование лабораторией в Институте кардиологии имени Стражеско. И в этом институте я заведовал лабораторией радиоизотопных методов исследования еще больше восьми лет – проработал там до декабря прошлого года. Дело в том, что у меня развилась лучевая катаракта. Правда, мне сделали операцию на правом глазу, удалили катаракту, поставили искусственный хрусталик, и зрение улучшилось. Но мы каждый год получали допуск к работам с радиоактивными веществами, проходили комиссию, и в 2013 году, учитывая эту катаракту, мне не разрешили работать. Поэтому 31 декабря 2013 года я ушел на пенсию.

А.И. – Работали почти до девяноста лет? Это просто фантастика.

В.С. – Вы понимаете, я очень любил свою работу. А теперь вот на пенсии живу. Уже после моего ухода из института очень хорошо отпраздновали мой юбилей, созвали научную конференцию. В основном, с докладами выступали члены Ассоциации ядерных медиков – мои ученики и те, у которых я был оппонентом по докторской диссертации. Сначала зачитали доклад о моей деятельности, а потом – научные доклады, посвященные вопросам ядерной медицины. Кроме того, к девяностолетию моя биография была опубликована в ряде журналов. В частности, ее опубликовал журнал «Эндокринология», «Украинский радиологический журнал», журнал «Променева діагностика, променева терапія». Вот и все, что я могу рассказать о своей жизни.

А.И. – Чем Вы награждены за участие в войне?

В.С. – Ничем. Нет, ну у меня есть орден Отечественной войны, но его дали уже при Горбачеве. Еще есть украинский орден «За мужество» и масса юбилейных медалей. Но тогда, на фронте, меня не наградили никак – после выхода из белорусского рейда я как будто бы представлялся к ордену Славы ІІІ степени, но тут же уехал в училище. А дальше одно за другим – Венгрия, Курилы, потом демобилизация… И так до сих пор не знаю, куда делся этот орден. Да я его и не искал, не предпринимал никаких попыток.

А.И. – Как считаете, участие в войне повлияло на Вас?

В.С. – Ну, я окреп на войне. Я же был слабеньким мальчишкой, а война меня закалила. Может быть, я поэтому так долго и прожил.

А.И. – А характер как-то изменила?

В.С. – Характер вся жизнь меняет.

Интервью и лит.обработка: А. Ивашин
Набор текста: И. Максимчук


Читайте также

В Берлинской операции, когда наши прорвали оборону на Зееловских высотах, задача нашего корпуса была окружать Берлин с севера, и продвинуться в сторону Эльбы, чтобы не допустить подхода американцев. Когда прошли в прорыв, то был участок где дорога простреливалась артиллерией, издалека. Одно орудие периодически вело огонь, мы...
Читать дальше

Самое тяжелое когда 100 километров надо было пройти за ночь. Рысь - галоп рысь - галоп. Бесконечные команды: "Не жалеть лошадей! Не жалеть лошадей!" Потому что к утру надо быть в другом месте. Если в небоевой обстановке тебя могли за загнанного коня под трибунал отправить то в этом случае требовали выжимать из лошади все на что...
Читать дальше

Повозка везущая меня движется в колонне какого-то обоза кругом идут люди в немецкой форме с нашивками на правом рукаве "РОА" (Русская освободительная армия) - власовцы.

Читать дальше

Насчет Дегтярева могу сказать так, что если вдруг плохо прижал к плечу,  то с первого выстрела плеча не будет. А Симонова это совсем уже другое!  Оно пятизарядное и его уже можно не так здорово прижимать. Патроны у  меня всегда были только бронебойные, потому что трассирующие. Когда  стреляю – я вижу куда...
Читать дальше

Началась битва за Варшаву, нас же бросили дальше по польской территории,  наш корпус начал наступление на г. Хелм, потом г. Люблин. Здесь были  очень сильные бои. Вслед за этими боями мы форсировали р. Висла, и  оказались на Сандомирском плацдарме на левом берегу реки, с которого с  боями вышли на территорию...
Читать дальше

Всю войну у меня один конь был. В Польше его убило, мы как раз в лесу  стояли, где вырыли себе индивидуальные ячейки, неожиданно немецкая  авиация налетела, около двух десятков самолетов. Я в ячейку спрятался, и  конь ко мне нагнулся. Не могу говорить, до сих пор слезы на глаза  наворачиваются. Осколком его...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты