Папушев Павел Иванович

Опубликовано 30 января 2013 года

6461 0

Я родился 27 января 1920-го года в селе Коповка Вадинского района Пензенской области. Родители мои числились крестьянами-середняками, но были такие бедные, что ужас, страшная голытьба. Уехали мы из села в 1926-м году в город Рубцовск Алтайского края. В это время в стране началось агитационное движение в поддержку строительства Туркестано-Сибирской железной дороги. Поэтому отец попробовал поехать на эту стройку. Но вскоре приехал обратно и рассказывал, что агитаторы наговорили, мол, будет грандиозное строительство, а приехавшие на работу жили в 150 километрах от Семипалатинска, там собралось столько народу, что кошмар, при этом никакой организации, никаких специалистов и близко нет, все случайные люди. Начались какие-то волнения среди собравшихся людей, и отец уехал оттуда.

Так что в Рубцовске папа устроился поначалу работать у нэпмана, колбасника. Когда же всех частников ликвидировали, он стал трудиться на железной дороге. Сначала поливал цветы в саду из шланга, потом перешел в депо, где его определили чернорабочим. Каждый день приходил домой страшно грязный, мытья никакого не было, и мать его поливала каждый день из ковшика. В 1932-м году все более-менее наладилось, отец стал работать на квалифицированной должности слесаря. Для того чтобы содержать семью, по вечерам и даже ночами с бригадой сварщиков делал централизованное отопление в здании будущего ФЗО. Мать даст мне кусок хлеба и бутылку молока, и я отцу ужин приношу на стройку.

Я же тем временем окончил десятилетку, всего с одной «четверкой», все остальные оценки были «пятерки», после чего поступил в Сибирский металлургический институт имени Серго Орджоникидзе, расположенный в Новокузнецке. Но в 1940-м году отменили стипендию и ввели плату за обучение. Тогда многие, и я в том числе, перевелись на вечернее отделение, поступил работать в институтскую типографию, стал разборщиком шрифтов.

В 1941-м году моя семья жила на станции Белово Кемеровской области, и отец как железнодорожник, отвечавший за водоснабжение составов в пути, имел годовой бесплатный билет на проезд. И 21 июня 1941-го года в субботу он приехал за мной в общежитие, и мы поехали домой. Вечером прибыли, а утром я проснулся, отец пошел на базар сделать кое-какие покупки, мы же с мамой и одной из сестер Марии (а их у меня было три) сели завтракать. После взялись играть в лото. Тут мать и говорит сестренке: «Ну-ка, включи радио, о чем они там болтают!» И в результате мы наткнулись на выступление народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова. Услышали страшную новость – война! Бросили все свои дела, я же вышел на улицу посмотреть, как среагировали на эту новость люди. Везде вижу одинаковую картину: мужчины и женщины ходят во дворах, кучками собираются и о чем-то тихо разговаривают. Пришел домой и рассказал. Стало понятно, что вскоре начнется мобилизация. Я же состоял на военном учете в Новокузнецке по месту учебы. Прошло несколько дней, приходит к нам домой милиционер и спрашивает меня: «Ты чего здесь сидишь? Тебя же могут в институте призвать на войну, а ты дома, еще решат, что скрываешься. Немедленно уезжай». Ну что же поделаешь, собрался и уехал в Новокузнецк. А в институте летние каникулы, на месте никого нет и делать нечего. При этом всех, кто еще оставался после сдачи экзаменов, отправили в колхоз. Меня же некуда девать, да еще и из общежития сразу выселили, его начали оборудовать под госпиталь. У знакомых пожил какое-то время. И тут вспомнил, что в типографии муж наборщицы работал в военкомате. А с военного учета меня не снимали, хотя я был признан годным к нестроевой службе, потому что у меня порок сердца, точнее, недостаточность митрального клапана в стадии компенсации – так было записано в учетной карточке. Так что меня не трогали, но в то же время и с учета не снимали. Во время войны кого-либо снимать было строго запрещено. Так что я встретился с наборщицей, и говорю ей: «Поговори ты с мужем, пусть меня снимут с учета, поеду домой, хоть немного побуду с семьей, все равно меня заберут». Вскоре она пришла ко мне, и сказала, мол, иди и снимайся. Вот так я в сентябре 1941-го года отправился домой.

Пришел в Белово становиться на учет в военкомате, там работает знакомый парень, принял меня с документами и заметил: «Ладно, посиди дома, как хорошую команду подберу, так тебя и призову». На все станции из молодежи остались только я и мой товарищ по учебе в школе Коля Сафрошкин, он в военной авиационной школе учился, но после учебных полетов заболел, чего-то из ушей у него пошло, и его демобилизовали. И сидели мы вместе с ним до 15 октября 1941-го года, когда нас погрузили в проходящий мимо эшелон, и мы приехали во Владивосток, на станцию Вторая речка. Прошли медицинскую комиссию, в ходе которой критерий был прост, если руки и ноги целы, значит, годен к службе. При этом не посчитались с тем, в карточке записано о нестроевой. Направили в учебный отряд Тихоокеанского флота на остров Русский. Попал в школу оружия, находившуюся в здании на мысе Поспелова, и стал учиться на артиллерийского электрика. После окончания школы с отличием всю нашу группу распределили по кораблям, а меня с Колькой, как ударников учебы, послали на лидер «Баку». Этот современный для того времени корабль готовились переправить на Северный флот. Мы начали проводить ускоренные работы, все быстренько приводили в порядок. И тут ко мне прицепился какой-то здоровый матрос. Спросил подозрительно: «Я смотрел, ты ходишь там, ковыряешься что-то, и замазываешь, кто ты такой, не шпион ли?» Поскандалили с ним, даже матом друг на друга орали. Тогда пришел к командиру и говорю, что с таким засранцем служить не хочу. Попросил списать меня куда-нибудь. Тот отказался, тогда пошел к корабельному доктору, объясняю, что не хочу служить в одной команде с дураками, готов перейти на любой на другой корабль или куда угодно. В итоге списали во флотский экипаж, где я пробыл в течение всех летних месяцев 1942-го года. Причем собралось нас там много народу. Однажды приказали выстроиться, и нескольким матросам, имевшим морские специальности, в том числе и мне, приказали выйти из строя. Всех остальных отправили в пехоту под Сталинград, а меня в числе немногих определили на эсминец «Ретивый».

Как вы уже успели понять, характер у меня был не из лучших. Поначалу частенько сталкивался со старшиной из группы управления на эсминце. Но потом с товарищем, он был родом из Москвы, Васей Фокиным, стали незаменимыми специалистами. Дело в том, что во время выхода в море система электрики на корабле часто показывала неисправность проводов по корпусу, они часто отсыревали. Все сбивались с ног, пока искали неполадку, а мы с Васей быстро смекнули, что неисправность корпуса показывают тогда, когда есть проблемы с электрической системой на орудиях. Но никому о своей догадке не стали рассказывать, зато в случае неисправности старшина нас просил найти ее. Тогда мы выдвигали условие – готовы все исправить за увольнительную вне очереди. Он всегда соглашался. А исправляли все следующим образом – меггером замеряешь провода, и в месте неисправности он выдает «ноль». Обычно отсыревало у какой-то пушки. Нашли, продули, все исправили, и получили законные увольнительные. Но я потом где-нибудь поскандалю и потеряю свою увольнительную. Вместо нее – внеочередной наряд. Так что весело служилось.

На «Ретивом» спокойно пробыл весь 1942-й год, и первую половину 1943-го. А дальше, осенью 1943-го года, когда уже шли бои под Киевом, я повздорил со своим командиром старшиной второй статьи Пестовым. Дело в том, что на боевом корабле все четко расписаны по постам. Каждый точно знает – где спишь, ешь, в какое время и в соответствии с каким распоряжением находишься на посту. И тут, когда мы пришли на ремонт, этот Пестов решил назначить меня в топку кирпичи выбирать, для чистки днища корабля. На следующий день снова на эту грязную работу отправляет. Я возмутился, почему только меня отправляют, что, других матросов нет. И до этого с ним все время ссорился, другие ребята, а у меня язык всегда был длинный. Так что поругался с ним, да так сильно, что Пестов пошел жаловаться командиру корабля. А я по штатному расписанию делал у капитана эсминца уборку в каюте. Так что командир меня знал. Вызывает меня, спрашивает, отчего так веду себя. Отвечаю: «Товарищ капитан-лейтенант, с этим гусем вятским я служить не хочу, давайте так – дайте мне обещание, что как будет возможность кого-то списать с корабля, вы меня уберете, я не смогу с ними ни о чем договориться». Он согласился, в ответ замечаю, что куда бы он меня не засунул, никто от меня не услышит ни слова жалобы. Так что в конце 1943-го года списывают меня во флотский экипаж, всех грузят в эшелон, и поехали. При этом не знали, куда, только гадали. Мой отец был мобилизован, работал где-то на Севере, а мать дома в Белово сидела. Я ей написал, что, по всей вероятности, буду проезжать мимо Новосибирска и указал примерные дату и время проезда, так что если у мамы появится возможность меня встретить, пусть ей воспользуется, потому у меня кое-что было для нее припасено. Собирался маме свой бушлат отдать, потому что матросы по дороге пропивали все вплоть до кальсон, ведь ехали на фронт. Мать выехала в Новосибирск, ждала на платформе наш состав, но не дождалась и уехала домой. Потом мне написала, что ей рассказали – мой состав проезжал, когда она уже ушла со станции.

 

Мы же продолжали гадать, куда нас везут. Решили между собой – если в Кургане нас повернут налево на Челябинск, то это значит, что едем на Черное море, если направо – то отправят на Балтику или в Северный флот. В итоге нас повернули направо, на дворе стоял уже январь 1944-го года. дальше в пути понимаем, что двигаемся на Север. Доехали до станции Лоухи Республики Карелия. Остановились, вышли из вагонов, видим перед собой депо без крыши, а вместо здания станции стоит вагончик без колес. Вокруг все разбито и разрушено. Зима, я походил немножко, после чего залез обратно на полку, и в это время «рама» прилетела, тут же раздалась команда: «По вагонам!» Понимаем, что вскоре будем отправляться, ведь вскоре немцы прилетят бомбить состав. Я в вагоне сижу и вдруг слышу, кричат: «Папушев, подойди сюда!» Вышел, вижу своего командира, а рядом с ним отец стоит. Бог ты мой! Подскочил, обнялись, и договорились, что я по прибытии в часть передам ему свой адрес. Во время войны мы с папой поддерживали связь интересным образом. Я матери писал свои новости, а он свои, и вот так переписку с ним поддерживали. Вскоре погрузили нас в состав, и, пока не дожидались бомбежки, уехали. Приехали в Мурманск, и здесь нас начали готовить к тому, что Италия капитулировала, союзники ее флот решили раздать, и нас собирались отправить на приемку положенных нам кораблей. Но в итоге моя специальность для формирующихся команд оказалась не нужна, потому что мы получили корабли не с итальянского флота, а американские и английские суда устаревшей постройки, на этих кораблях артэлектриков не имелось. Так что меня оставили во флотском экипаже, а остальные ребята отправились, и при переходе кораблей многие из них погибли во время страшной бомбежки. Побыл я в экипаже, наверное, с месяц. После стал служить на сторожевике «Ураган». Был по специальности артэлектриком, старшим краснофлотцем. Мы сопровождали каботажные суда из Мурманска в Архангельск, затем обратно. Ходили с нами пароходики постройки еще XIX столетия, с ходом в 2-3 узла, не больше. Так что как будто пешком 400 морских миль проходили в пути. Двигались почти неделю. Немцы нас не бомбили. То впереди отбомбятся, то сзади, а мы им как-то не попадались. То ли это везение, то ли еще что, не знаю. Зато нам дважды пришлось столкнуться с немецкими подводными лодками. На «Урагане» нас было трое артэлектриков, и мы постоянно стояли на мостике для обеспечения связи с пушками. Представляете себе мостик на сторожевике? Рядом фок-мачта стоит, и к ней крепится алюминиевая трубка с проводом – связь с пушками главного калибра в 102-мм. Стояли по два часа на вахте, больше нельзя, холодно же. И как-то докладывают: «Перископ слева девяносто». Смотрю туда, действительно что-то торчит, от старшего тут же раздается приказ: «Полный вперед!» двинулись к тому месту, где заметили перископ, ведь наши пароходики были совершенно беззащитны перед подводной торпедной атакой. Сбрасывали серию глубинных бомб. А у горла Белого моря довольно мелко, так что грязь и какие-то доски с деревянными палками каждый раз выскакивали из глубины. Оба раза в вахтенном журнале записывали, что потопили вражескую подлодку. Однажды на берегу сидим в столовой, и тут зашел заместитель командующего Северным флотом, контр-адмирал, мы ему и говорим о том, мол, немецкую подлодку утопили, а нам ее почему-то не засчитывают. Тот отвечает: «А, так ваша лодка, которую вы подбили, уже давно вернулась в порт». Только после войны я узнал о том, что пока агентурная разведка не докладывала о том, что подлодка уничтожена, ничего на боевой счет не записывали.

Кроме того, за время проводов мы дважды встречали знаменитые караваны союзников, перевозившие ленд-лизовские товары. Почему так редко? Наш сторожевик считался судном малого радиуса действия, поэтому далеко в море мы не ходили. Караваны – это исключительная вещь была. Только представьте себе, идет несколько десятков торговых судов и еще большее количество военных кораблей. При этом в хорошую погоду немцы все время висят в воздухе и пикируют на корабли, а суда в ответ стреляют из зенитных орудий. При мне ни одного самолета не сбили, но и немцы ничего не потопили. Из-за сильной и интенсивной противовоздушной стрельбы самолеты кидали бомбы куда попало. Мы тоже стреляли из своих зениток, с нулевым результатом. Но и куда более серьезные и многочисленные орудия союзников на моих глазах тоже не попадали по юрким немецким самолетам.

9 мая 1945-го года я был рабочим по камбузу на сторожевике «Ураган», нас к тому времени как раз вытащили на сушу для ремонта. Мы с коком Сенькой Брагиным приготовили вечером завтрак, легли спать, и внезапно ночью проснулись как по команде и прослушали информацию о капитуляции Германии. Утром встали, веселые страшно, заранее заготовленным завтраком покормили ребят, после чего приготовили праздничный обед и раздали каждому его порцию вместе с кружкой водки. Кок говорит мне: «Ты пей, сколько хочешь, я сам раздам обед». Так что я выпил грамм триста спиртного, а ведь до этого работал целый день. Почему-то зашел в баню вместо того, чтобы в кубрик пойти, и там уснул. Вечером толкает меня рассыльный, и говорит: «Слушай, ты же записался на увольнение, а валяешься здесь!» Ух ты, сразу же встал, пошел в кубрик и переоделся в парадную форму, после чего отправился к знакомой девчонке, работавшей на электроподстанции. Отпраздновали с ней Победу знатно. Затем в мае 1945-го года меня наградили медалью Ушакова.

- Как кормили на флоте?

- Очень хорошо, голода мы не ощущали. К примеру, завтрак у нас всегда состоял из куска хлеба и масла. Но в море часто волна поднимается, а на Севере вообще все время немножко штормит. Поэтому большинство команды масла не ели. Я только немножко мог есть. А приносили паек для всех тридцати человек в кубрике. Масло большинство не ели, а один из команды, по фамилии Бурков, все масло сжирал. Говорил при этом, вы вот есть не хотите, а у меня, наоборот, в море просыпается страшное обжорство.

- Женщин на флоте встречали?

- Ни разу.

- Каково было отношение к партии, Сталину?

- У нас всех руководителей стран антигитлеровской коалиции почему-то звали «товарищ Черчилль», «товарищ Рузвельт» и «товарищ Сталин». Чтобы у нас на флоте кричали «За Родину! За Сталина!» - этого я не встречал. Все знали свое дело и скрипя зубами делали даже тяжелую работу, но не кричали. Знаете, внешнего эффекта не было – просто молча служили Родине.

- Как складывались ваши взаимоотношения с командирами на сторожевике «Ураган»?

- По-разному. Когда пришел на сторожевик «Ураган», язык у меня оставался все таким же резким. Вызывает меня командир БЧ, прошло примерно дней десять, как уже на корабле служил, и было видно, что он меня не жаловал. Причем мы, матросы, сели обедать, еще разводящий не получил паек, как посыльный кричит, что меня вызывает командир БЧ. Прихожу к нему, он в маленькой каюте сидит, спиной ко мне. Стою в двери, доложился, что прибыл по приказанию. Он же говорит, не оборачиваясь: «Вот не пойму никак, то ли ты очень хороший человек, то ли негодяй какой-то. Что такое – в одних характеристиках тебя как специалиста восхваляют, а в других пишут, что страшно недисциплинированный». Отвечаю: «Какой есть, такой и есть». Повернулся он, посмотрел на меня, и распорядился: «Ну ладно, иди». Прихожу в кубрик, сидят ребята, все еще не принесли обед, разводящий спрашивает у меня, как впечатление от беседу, я же цитирую Владимира Владимировича Маяковского: «И не повернув головы кочан, и чувств никаких не изведав…» Все рассмеялись, ха-ха-ха. А у нас оказался стукач один, он доложил, как я отозвался так о командире БЧ. И он до того стал придираться ко мне, даже однажды заявил: «На тебе, Папушев, штаны грязнее, чем половая тряпка!» Но мой командир отделения в ответ говорит: «Если бы все ходили так, как он, то наш корабль считался бы лучшим на всем Северном флоте!» Командир же БЧ был весь из себя такой важный, маленького роста, и ненавидел меня. Начал и тех стращать, кто меня защищал. К счастью, вскоре его списали, и пришел другой командир. Вызывает новый начальник к себе, и говорит: «Ты знаешь, о тебе такое мой предшественник наговорил, что хуже на всем корабле вообще человека нет, давай познакомимся». Поговорили по душам, и вдруг я слышу: «Знаешь что, вижу, что ты довольно-таки нахальный парень. Мне нужны презервативы. Даю тебе увольнительную, походи по аптекам, и достань их мне. Отвечаю: «Знаете, откровенно скажу, что это безнадежное дело». Но на всякий случай он меня все равно отправил. Прихожу в одну аптеку, отвечают на мое шушуканье работающие там девчонки: «Да ты что, мы же не видим презервативов, они расходятся еще на складе!» Прихожу обратно на корабль к командиру БЧ и все объясняю, тот отвечает, мол, он знал, что так и будет. Но решил, что, может быть, мне повезет. Так что в итоге как-то сдружились мы с ним.

- С союзниками встречались?

- Да, и я от них не в восторге. К примеру, идем по улице, встречается группа англичан или американцев, они сразу же говорят: «Рашен матрос!» Так подобострастно звучит, что даже противно. Но всегда нам дорогу уступали. Однажды наш сторожевик «Ураган» пришел в город-порт Полярный, а там оказалось несколько штук кораблей союзников. Мы же на причал вынесли двухпудовую гирю. Ее всюду с собой возили, не знаю, где украли. У нас каждый эту гирю выбрасывал на руке вверх и делал всякие гимнастические вещи. Один из англичан подошел к гире, но в итоге смог ее поднять только до подбородка. А у нас любой кидал и перехватывал в воздухе и той, и другой рукой. Уважали они нас. А однажды довелось видеть интересную и забавную картину. Во время встречи каравана союзников мы увидели, как немецкая бомба-«зажигалка» попала на палубу танкера, заходившего в Кольский залив. К этому танкеру подошел советский тральщик, и все англичане до единого перепрыгнули к нему на борт, да еще и стали рубить троса, чтобы отойти от танкера. Их тут же отправили в трюм, а после налета спокойно потушили пожар на палубе. Англичане спокойно вернулись на танкер и двинулись дальше. Они вообще говорили, что у Черчилля много кораблей, так что беречь их особенно и не стоит.

 

Когда война закончилась, в августе 1945-го года американцы сбросили ядерные бомбы на японские города. Мне ребята и говорят, мол, слушай, ты же студентом был, учился, расскажи нам о том, что такое ядерное оружие. Я мог рассказать только в общих чертах. Тогда они пошли и попросили командира БЧ выписать мне пропуск на берег, чтобы я почитал в библиотеке «Британский союзник» новости о бомбежке, и тот все разрешил. В Мурманске на проспекте Ленина располагалась библиотека. Я туда зашел, она очень оригинальная, читальный зал представлял собой большое помещение, в котором стоял длинный стол и рядом с ними скамейки. И тут я увидел человек двадцать иностранцев, одеты кто в чем, но разговаривают как-то не по-английски. Ну что же, сел за стол и взял газету «Британский союзник». Тут рядом присел один товарищ, и я выяснил, что он был советским военнопленным, оказавшимся в ходе Великой Отечественной войны среди норвежских партизан, с группой которых он и приехал в Мурманск. Рассказал интересную историю. Он под Киевом попал в плен в 1941-м году, и втроем с товарищами оказался в норвежском лагере. Их привезли в Гамбург, посадили в пароход и направили в Нарвик. Здесь в концлагере кормили гнилой брюквой. Решили они бежать. Договорились обо всем, но тут один из троих пошел и рассказал немцам о планируемом побеге. Те решили расстрелять ребят перед Новым 1942-м годом. Расстреливали перед обрывом, кругом снег, да еще и ночь, пасмурно, так что тому парню удалось сбежать. Его укрыла норвежская семья, старик и старуха. Накормили его и дали выпить самогона местного. Они оказались связаны с норвежским Сопротивлением, немного понимали по-русски, вот так он попал в партизаны, где пробыл до самого конца войны.

Интервью и лит.обработка:Ю. Трифонов


Читайте также

Мы поняли, что немецкий катер засёк нас каким-то образом, но он точно не знает, где мы. Он знает квадрат моря, где мы находимся, не зная, куда точно бросить бомбу. И – ходит кругами. Знает, что рано или поздно он нас разбомбит – или мы сами подохнем: кислорода-то сколько может у нас быть запаса?..
Читать дальше

На счету моего торпедного аппарата 24000 тонн. Первый корабль – румынская самоходная баржа. Она, видать, с оружием шла или с чем. Я её накрыл в 1942 году. Не помню месяц, но уже прохладно - стоял в бушлате. А потом, в феврале 1944-го, шло пять больших кораблей. Эвакуировались немецкие солдаты из Севастополя. Они хитро делали: грузили свою...
Читать дальше

В конце 1943 года по моей просьбе меня направили на Средний, где мы начали с нулевой отметки вгрызаться в гранит под обстрелом, строить батарею. Работы было много и работа тяжелая, да еще и под обстрелом.

Читать дальше

Пошло нас 400 человек а осталось - 98 в том числе тяжелораненых и искалеченных. После окончания войны мы кто остались в живых собрали деньги и на месте боев в память о погибших соорудили памятник - он называется "Якорь".

Читать дальше

Долгожителей на Невском пятачке не было. В течение трех месяцев нахождения на плацдарме всех убивало или ранило. Я не стал исключением. В декабре, во время попытки расширить плацдарм, прикрывая наш фланг при вынужденном отходе огнем из пулемета, я был ранен осколками мины. Всего изрешетило.

Читать дальше

Наш корабль за время войны потопил три подводных лодки, тридцать пять сбил самолетов. Один раз налетели, в одиночном плавании, был, причем он, плавание может быть одиночным, может несколько кораблей сразу идет. Один корабль. Налетело пятнадцать самолетов. Только благодаря маневрированию, благодаря тому, что даже главный калибр...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты