Шугаев Борис Александрович

Опубликовано 04 октября 2006 года

27007 0

Я родился в городе Ревда Свердловской области. Ещё в детстве я начал заниматься в кружке "Юный авиастроитель". Сначала сам учился, а с 7-го класса уже и других учил, то есть, можно сказать, был на руководящей должности. Получалось у меня неплохо. Я построил фюзеляжный самолетик с размахом крыльев примерно 1,2 метра с резиновым мотором. На соревнованиях по Свердловской области он пролетел 418 метров, и я занял второе место.

Когда руководителя авиамодельного кружка детской технической станции при доме пионеров забрали в армию, меня и моего товарища, что на соревнованиях занял первое место, назначили его руководителями. Мы разделили между собой оклад, часы занятий и приступили к работе. Помимо всего прочего, нам приходилось обслуживать демонстрации 1-го Мая и 7 ноября. Когда погода была штилевая, мы запускали воздушные шары диаметром 3-4 метра из папиросной бумаги. В то время их называли монгольфьерами. К шарам прикреплялись специальные плакатики: "Да здравствует 7 ноября!", "За ваши трудовые успехи!".

Подготовить шар к полёту было не особо трудно. Ведро с выбитым дном ставилось на костёр. Получалась такая своеобразная труба, тёплый воздух из которой заполнял воздушный шар. Конечно, перед запуском приходилось делать расчеты, чтобы шар прошёл как раз над демонстрантами. Но зато все с восторгом смотрели, как у нас получалось.

Так мы и проработали 6-8 месяцев, а зимой с 1940 на 1941 год я ушел учиться в аэроклуб. Если раньше в аэроклубах занимались без отрыва от производства, то есть работали или учились, а потом шли в аэроклуб, который заканчивали в пределах полтутора или двух лет, то я попал в спецнабор. Нас отправили в Арамиль под Свердловском, где поселили в общежитии, нам выдали зимнее обмундирование. Впрочем, от морозов оно спасало далеко не всегда, ведь летать приходилось и при тридцати градусах мороза.

На самолете У-2 кабина открытая. Инструкторам выдавали кротовые маски, а курсантам - фетровые, очень неудобные. Эта маска нам не помогала, а скорее вредила. Ее оденешь, очки оденешь, раза два дыхнул - очки покрылись льдом, ничего не видно. Инструктор в рупор кричит: смотри то, смотри это. А чего ты увидишь?

Кроме того, в зимнее время было очень трудно определить высоту на посадку. Снег, он ведь с высоты белый, ровный: нигде никаких ориентиров. Тем не менее, мы всё-таки как-то садились на лыжи. И в результате, представляешь, за каких-то 3,5 месяца все окончили аэроклуб: и теорию, и практику изучили. Конечно, после ускоренного обучения в таких условиях у меня лицо, руки и ноги были обморожены. Та же беда была и у большинства моих товарищей по учёбе.

Сразу после аэроклуба, даже не дав заехать домой, отправили в Батайскую авиационную школу пилотов. Она первоначально была организована для гражданской авиации, но когда я там оказался в апреле 1941 года, профиль школы был уже военным. Школа была очень большая. Мне кажется, там было не менее 12 эскадрилий по 150 курсантов в каждой!

Начало 41-го года, война ещё не началась, но нас продолжали обучать в ускоренном темпе. Сначала мы учились летать на УТ-2, с тем чтобы в последствии перейти на УТИ-4 и И-16. Последние были далеко не самыми современными самолётами: уже тогда появились Як-1, ЛаГГ-3, МиГ-3. Но их было еще очень мало. Скажем, в наше училище поступал ЛаГГ-3. Я на нем не летал, только изучал теоретически, поскольку с началом войны эти самолеты были отправлены на фронт, но слышал отзывы, что это был неудачный, тяжелый самолет с маломощным двигателем.

Как началась война? Мы были тогда в лагерях на полевом аэродроме в нескольких километрах от Азова. Нам объявили, что началась война, и сразу дали команду занять оборону. Мы вокруг полевого аэродрома расположились с винтовками и стали дежурить. Была откуда-то информация, что якобы немцы забросили и будут забрасывать десантников в тыл. Нужно было быть внимательными. И вот, мы день и ночь там сидели, но никого не поймали: никто не появился ни в воздухе, ни на земле. Конечно, иногда вспыхивали огоньки фонариков, но там было не разобрать, где это и кто сигнализирует.

Училище наше не бомбили, пока мы были там. В этом плане повезло. Однако я не скажу, чтобы у кого-то был шапкозакидательский настрой. "Разобьём малой кровью", - так только в песнях пелось, но патриотизм был безмерный. Начавшееся отступление воспринималось всеми очень болезненно. Но я, например, понимал в какой-то степени, что у нас не хватало техники, самолетов, даже винтовок не хватало. Когда война началась, в Азове, в самом Батайске организовывались казацкие отряды. Они разъезжали там, шашки у них торчат, готовы встать на защиту Родины с клинком. А винтовок нет. Даже нам, курсантам, и то далеко не сразу выдали английские винтовки, наших винтовок не хватало.

Вскоре после начала войны из инструкторов был сформирован полк и отправлен на фронт на матчасти училища. Нас же, когда фронт стал приближаться к Ростову, начали готовить к эвакуации, и вскоре школу перебазировали в Азербайджан. Разместились на аэродромах. А там… бензина нет, боеприпасов нет… Придет приказ подготовить 50 или 100 летчиков. Для этих и бензин дают, и самолеты, а мы, остальные, ходим, изучаем теорию, матчасть, да ещё помогаем отобранной сотне получше и побыстрее подготовиться.

К январю 1943-го года я уже, по сути, закончил обучение на И-16. И вот, пришел к нам очередной запрос: дать сотню лётчиков, пусть даже закончивших на И-16. Отобранные попали в запасной авиационный полк, который переучивал летчиков, поступивших из госпиталей и училищ, и кроме того туда же прилетали полки на переучивание на новую матчасть. Но оказалось, что примерно половина из отобранных не прошла штурманскую подготовку, и их вернули обратно. На их место пришлось подбирать других. А у меня тогда как раз были закончены все штурманские полеты. Вот меня и включили в группу. Вот так я окончил училище и был направлен в 25-й запасной авиационный полк.

Выпускался я сержантом. Мне была положена хорошая шинель. Эх, если бы ее выдали мне на самом деле… А то ж я выпускался в солдатской шинели и с обмотками. Летчик называется - сержант, сказать стыдно. Правда, в запасном полку нас снабдили кое-каким обмундированием.

Наш запасной авиаполк стоял в азербайджанском городе Аджикабуле. Он был предназначен для переучивания приходивших с фронта боевых полков на американские "Аэрокобры". Однако первые месяцы, пока мой будущий 66-й полк не прибыл в ЗАП, мы учили теорию, немножко подлетывали, но основательно учебой мы там не занимались. Моё обучение в ЗАПе продолжилось, когда полк, в который я был зачислен, получил самолёты "Аэрокобра". Эти машины мы изучали вместе с боевыми лётчиками, которые до этого летали на Як-1. Они уже много повоевали, и в смысле техники пилотирования были асы. По сути, им только матчасть нужно было изучить, а мы-то были еще желторотые цыплята. Конечно, за нами старались присматривать, чтобы мы не убились на "кобрах". Слетал я по кругу, в зону на пилотаж. Потом прошли боевое применение: воздушные бои, штурмовку. Воздушные бои мы вели и групповые, и один на один, но чаще пара на пару. Слава богу, учиться нам было у кого, хотя нашего брата было больше половины состава полка. К примеру, с нами был один из лучших лётчиков 66-го полка дважды герой Советского Союза Камозин Павел Михайлович. Первую звезду он получил ещё в другом полку на ЛаГГ-3.

Если говорить о "кобре", то это была очень строгая машина. Приходилось даже некоторым молодым летчикам запрещать выполнять вертикальные фигуры. Этот самолет срывался в штопор на любой скорости, в любых положениях. Очень капризный, он унес на тот свет немало пилотов.

Ещё когда в крутой штопор "Кобра" срывалась, можно было на что-то надеяться. Из плоского штопора самолёт вообще не выходил. А ведь были еще перевернутый, комбинированный… Один раз так крутанет, другой раз так. По частям, где были "Аэрокобры" специально посылали хорошо подготовленных инструкторов, прошедших практику вывода самолета из штопора. И то у нас был случай. Показывать, как выводить самолёт из штопора, к нам пришёл инспектор по технике пилотирования дивизии. Установили громкоговоритель, на который вывели радиостанцию. Он взлетел и передаёт по радио, мол, сейчас я буду вам показывать срыв в штопор. Сначала сделал штопор вправо, потом снова набрал соответствующую высоту, сделал штопор влево. И вот, представьте, штопорит он один виток, второй, на вывод дает, а самолет не выходит. Он и так и сяк, но результата никакого. Мы уже видим, что земля приближается, надо прыгать, бросать самолет. Тогда инспектор медленно-медленно в последний раз попытался, и юзом-юзом самолет вышел. Он совершил посадку, со старшими летчиками встретился, а к нам, молодым, даже не подошел. Был перепуганный, на нервах весь.

Но у него ещё, можно сказать, удачно всё обошлось. А чуть позднее в наш полк попал рыжеволосый Витя Спирин, молодой мужик, боевой такой. Говорил всё время нам: "Как это так, такой дорогой самолет, а бросаете его! Надо выводить!" Надо же было случиться, что один раз он на пилотаже тоже сорвался в штопор. Дает на вывод, а самолет ни в какую. Наоборот, из крутого штопора самолёт перешёл в плоский штопор. Мы отсчитали, что он сделал 22 витка. Кричим Вите: "Прыгай, прыгай!" Но он до последнего хотел спасти самолёт, потом возле самой земли уже сбросил дверь, но самому выпрыгнуть не хватило высоты. Не смог даже вылезти из кабины, ударился, погиб.

Таких случаев очень много было. "Кобра" срывалась в штопор даже на большой скорости, но тут ее вывести можно было, а вот на малой - практически невозможно. Это происходило потому, что у этой машины мотор стоял позади летчика. Таким образом, у самолета была задняя центровка. Впереди была установлена 37-мм пушка и два крупнокалиберных пулемета. К ним боекомплект, 30 снарядов для пушки, и 400 для пулемётов. Когда боекомплекты израсходуются, соответственно, центр тяжести переносился назад, и самолет легко входил в штопор. Как противовес в носовую часть самолета крепились два свинцовых кирпича.

- В запасном полку какое было настроение? Летчики хотели на фронт или не очень?

- По-разному. Бывало так, что кто-нибудь получит письмо от родных, что отца или брата убило на фронте, тут же начинает сам проситься на фронт, мол, обидно: "Я здоровый мужик, а сижу в тылу". Много было и тех, кому было так невмоготу отсиживаться в запасе, что они писали рапорт, чтобы их направили в пехотную школу. Их направляли, и они буквально через месяц шли на фронт командирами взводов. Кроме того, уходили в десантные войска.

Но, конечно, были и такие, которым, наоборот, хотелось пересидеть. Скажем, инструкторы в 25-м ЗАПе. Раз ты переучиваешь боевых летчиков, то и самому надо иметь боевой опыт, хотя бы небольшой. Вот руководство и приняло решение посылать по несколько человек в боевой полк на "стажировку". Некоторые, конечно, с удовольствием летали. А один был такой: его на фронт посылали три раза, он два раза увиливал, но на третий ему пришлось лететь. Прилетел он. У нас в дивизии было три полка: 57-й, 101-й и наш, 66-й. Новоприбывших распределили по полкам и ставили ведомыми к опытным летчикам. Те двое, что были у нас, хорошо прошли стажировку. А тот, как рассказывали ребята из другого полка, только услышит по радио, что появился "мессер", сразу у него мотор якобы начинает барахлить, и пытается уйти. Пару раз он так ушел, а на третий его отправили в штрафники.

- Мне говорили, что летчики, которые были сбиты, горели, зачастую также не особенно рвались на фронт…

- Это уже от человека зависит. Был у нас Афанасьев Николай. В воздушном бою у него загорелся самолет, у него обгорело лицо, руки обгорели. Выпрыгнул, приземлился. Потом после лечения вернулся в свой полк и летал до конца войны. Или Иван Ильич Засыпкин - москвич, бывший таксист. Он закончил аэроклуб на У-2, поступил к нам в полк как летчик связи. И вот он обратился к командиру, что не хочет быть авиационным таксистом. Тот на свой страх и риск выпустил его самостоятельно. Это было ещё до того, как я попал в полк, они тогда летали на Як-1. Засыпкина на "Яке" сбили под Гудермесом, где тогда стоял полк. Он выпрыгнул с парашютом и приземлился на территорию, занятую немцами. Два дня бродил - никак не получалось пройти к своим. Только на третий день он смог пробраться и вернуться в полк. Никакого панического страха у него внешне не проявлялось. Наоборот, стал у нас командиром звена, когда "Аэрокобры" мы получили. Так они, Афанасьев и Засыпкин, пролетали нормально до конца войны.

После войны Засыпкин в Польше погиб. Он тогда уже был командиром эскадрильи. И вот, не могут техники отремонтировать мотор: ремонтируют, ремонтируют - дает перебой. Он говорит: давайте, я его сейчас в воздухе облетаю, приведу его там в порядок. Кто такие вещи делает? Совершил большую глупость. Вылетел - не успел оторваться, мотор раз и заглох. Хотел сесть впереди. Поляны не было, там были пни, вырублен лес. Начал садиться и, короче, разбился. Его привезли в Москву, похоронили на Новодевичьем кладбище.

- Вернёмся к Dашим первым дням в 66-м полку, когда Вы оказались на фронте.

- На фронт полк перелетел в октябре 1943 года. То есть в запасном авиаполку я пробыл около пяти месяцев. Нужно сказать, что там нас уже одели по-настоящему: с сержантов обмотки сняли, выдали сапоги.

К тому же перед тем, как улететь на фронт, мне присвоили младшего лейтенанта. До этого как было: пришли в полк, а нам звания не дают. А в январе 1943 года уже ведь вышел приказ Сталина, но звание присвоили только перед отправкой на фронт.

Более того, у нас был случай такой. В то время была центральная газета "Сталинский сокол". А у нас в 4-й воздушной армии существовала небольшая газета "Крылья Советов". И вот, в ней вышла хвалебная статья об одном летчике, что он, мол, сбил столько-то самолетов. А потом командующий воздушной армии приезжает туда, говорит: "Покажите мне этого летчика". Он пришел. Оказывается, он, во-первых, сержант. А, во-вторых, ни одной награды у него нет. Командующий спрашивает: "Как так?" Ему отвечают, что дали два представления, а ничего пока не получили. Ну, и тут же всё сделали, сразу при командующем лётчику вручили одну награду, а через два дня он получил еще две награды. В общем, их у него целых три стало, и дали ему вместо сержанта офицерское звание.

Вот как было. Но вернусь к своему полку. В нашем полку было 3 эскадрильи по 10 самолётов плюс 3 самолета управления - всего 33 самолёта. Командир полка Василий Алексеевич Смирнов был родом из Ленинграда. Он с виду был худеньким, маленьким, но летал хорошо, ещё в испанской кампании участвовал. Замполитом был подполковник Воронцов Петр Иванович. Он тоже умел летать, но, как и командир, летал нечасто. А вообще, у нас в полку было 5 Героев Советского Союза и Камозин, который, как я уже говорил, был дважды Герой.

- Существует версия, что полк не стал гвардейским из-за драки, учинил которую дважды Герой Павел Камозин. А сам он после этого якобы был переведен в соседний полк. Что можете сказать по поводу?

- Драки не было. Не знаю такого. Что он был переведен - это да. Но по какой причине - не знаю. Его разжаловали с комэска на замкомэска, а за что именно, не помню.

Первым командиром моей эскадрильи был Сидоров Николай Григорьевич, Герой Советского Союза. Командиром звена был сначала Засыпкин, а его ведомым - Борченко Иван Федорович. К концу войны Засыпкин стал командиром эскадрильи. Командиром звена к тому времени стал Глоба.

- У Вас был постоянный ведущий?

- Да. Петров Федор Семенович, старший летчик. Мы с ним вместе прошли всю войну. Вот мое первое звено: Засыпкин - Борченко, Петров - Шугаев.

- Свой первый боевой вылет помните?

- Не особенно. Наше руководство нас постепенно вводило в строй из запасного полка. Как я рассказывал, новички летали только с опытными лётчиками. Мы знали, что, если мы боевого опыта не имеем, зато он есть у наших товарищей, а они всегда помогут. Один за всех, все за одного. В результате каждый из нас вошёл в строй более-менее нормально. Вводили постепенно, такая возможность была. И, тем не менее, с октября 1943 года по апрель 1944 года, за 7 месяцев, наши летчики полка выполнили около двух тысяч боевых вылетов. Полк при этом потерял только 12 летчиков. Машин чуть больше - около восемнадцати. Зато мы сами сбили 178 самолетов.

Перед каждым вылетом новичкам ставили задачу не зевать, смотреть во все стороны, крутиться. Нам специально выдавали шелковые шарфы, потому что гимнастерка была шерстяная. В кабине ты не только прямо смотришь, а надо крутить головой на 360 градусов. Если один вылет сделаешь в гимнастерке на голую шею, то шея будет красная. Шарфы помогали. А боёв было очень много. За время войны я выполнил 152 боевых вылета, каждый третий с воздушным боем. 50 с лишним воздушных боев, сбил 6 самолетов противника. Один бомбардировщик Ю-87, один "Фокке-Вульф", остальные "Мессеры". За этим как-то первый бой не запомнился.

Первые вылеты были связаны с поддержкой Эльтигенского десанта. Десантники были прижаты к берегу, находились на узкой полоске длиной 2 километра, шириной 100-200 метров. Поначалу погода была нелетная, но только погода немножко улучшилась - буквально нижняя кромка была в пределах 100 метров - мы начали помогать авиацией. К штурмовикам Ил-2 подвешивали контейнеры с продовольствием и боеприпасами. Эти контейнеры они сбрасывали десантникам. Но как там точно прицелиться? Большая часть попадала в море и к немцам. Тем не менее, регулярно Ил-2 летали парой сбрасывать контейнеры, а мы парой их прикрывали.

Запомнилось, как мы шли над Керченским проливом и вдруг видим - в здоровой бочке сидят два десантника. Они нам машут, мы им помахали крыльями и выполняем дальше свое задание. Они гребли в сторону Тамани. Там расстояние километров 20, если не больше. Следующий вылет делаем, смотрим - бочка плавает, а десантников нет. Думаю, наши сняли или немцы, шут его знает… А не так давно была встреча ветеранов в Керчи, я туда ездил. Посмотрел, какой там памятник установили "45 лет Победы". И вот, рассказываю там этот случай. Мне говорят: "Так это ж наши были ребята, живы они до сих пор. Сейчас не приехали, в прошлый год были". Назвали мне их фамилии, дали адреса. Я написал письмо. Ответ пришёл. Получается, правда! - живы ребята остались.

Что еще запомнилось? Немцы "кобр" боялись. Скажем, мы патрулируем четверкой над своей территорией. Появляется четверка "мессеров". Они нас не атакуют, а если мы их пробуем атаковать - они уходят. Пара на пару - тоже они обычно в бой не вступали. Однако как-то раз группа асов пришла на наш участок. Говорили нам, что это группа "Удэт". Вот они вели бой по-настоящему, как наши летчики, а не то что атаковали зазевавшегося или поврежденный самолет. Нет, они из боя не выходили, пока у них горючее не заканчивалось.

Ну, мы особо с истребителями не связывались. Наша задача - не допустить бомбардировщиков к нашему переднему краю. Лапотники ходили большими группами по четыре-пять девяток и, соответственно, прикрытие там - самолётов 20-30. Мы четверкой барражировали, и так этой четверкой были обязаны вступить в бой. Там еще была станция наведения, там сидел обычно один генерал, который летчиками управлял. Ему в руководстве воздушной армии ставили задачу, и он передавал нам. Конечно, мы набирали высоту, обеспечивали себе скорость, чтобы атака приносила больший эффект. Для этого приходилось и в сторону уходить, чтобы обеспечить себе преимущество, с тактической точки зрения. А генерал наш в таком случае начинал кричать, иногда даже матом ругался: "Куда пошли, мать вашу!". Не понимал он, что специально надо занять тактическое положение, чтобы эффект был более полезный для общего нашего дела.

Когда мы их атакуем, они сбрасывали бомбы непосредственно над своей территорией. Обычно наше звено за атаку 2-3 самолета сбивало. Правда, один раз у меня был случай: я нажимаю на гашетку, но ни пушки, ни пулеметы не стреляют. Уйти нельзя. Надо имитировать атаку, отвлекать внимание. Прилетел, доложил, потом разобрались. Оказывается, не подвели непосредственно боеприпасы к пулеметам и пушке, снаряды все есть, а туда не вставили. Я нажимаю раз, два, третий раз - ничего.

Запомнился мне день 31 декабря 43-го. Чуть меня не сбили тогда. Новый год был на носу, а погода не ахти. Немцы не летали. Мы тоже воздерживались от полетов. Командир полка во второй половине дня по случаю праздника отправил нас на квартиры, приказал побриться, помыться, подшить подворотнички. Только начали этим делом заниматься - команда срочно вернуться на аэродром. Оказывается, сверху дали распоряжение штурмовать один из немецких аэродромов. Наших штурмовиков, которые это всё осуществляли, прикрывали "Лавочкины", а мы на "Кобрах", в свою очередь, должны были блокировать аэродром. Для этого мы должны были вылететь раньше. Получилось немножко не так, как задумано. Штурмовики с прикрытием почему-то вылетели раньше нас, а мы уже понеслись за ними. Соответственно, подходим к вражескому аэродрому, а в воздухе уже немецкие самолеты. У нас было две группы. Одна группа из восьми самолётов ушла за облака. А нас было семь, один у нас не вылетел почему-то. Получается, только мы подошли к аэродрому, а вокруг нас уже "кресты". Мы сразу вступили в бой. Через некоторое время один из наших закричал: "Я подбит, прикройте!". Оно и не удивительно. Там так всё быстро происходило.

Я через несколько минут смотрю, идёт наша "Кобра", а за ней вплотную "Мессер". Я, долго не раздумывая, передал по радио: "Кобра" за тобой "месс!". Сам сразу нажал на все гашетки пулеметов и пушек. Сбил я его, фрица, даже наземные войска, как потом узнал, мне засчитали. А тогда стреляю, и в это время по мне сзади какой-то фашист тоже как открыл огонь! И нога у меня дернулась от удара. Удар 20-мм снарядом бронебойным попал мне в сапог. Сапог был яловый и каблук кожаный, еще подковка была по всему каблуку 5-мм толщины. Каблук загнулся на 90 градусов. Однако благодаря этому удару нога дернулась, нажав на педаль, и самолет выскочил из-под обстрела. Как потом выяснилось, в самолет попало два снаряда: один мне в ногу, а второй в крыло. Ну, я вижу, что ранило меня в ногу легко. Попробовал рули - самолет слушается. Пока у меня скорость была, я, не снижая скорости, передал ведущему, что выхожу из боя, подбит. Высота у меня тогда была метров 500-600, прямо под облаками. Я полупереворотом ушел из этого боя, самолёт у меня был не сильно подбит, так что приземлиться я смог.

Вскоре меня еще раз чуть не сбили. Мы шли парой. Видим: перпендикулярно нам идет пара из другого полка нашей дивизии. А за нами в тот момент шла пара "мессеров", выжидая момент для атаки. Я передал паре из другого полка: "За нами "хвост", помогите". Надеялся, что мы пройдём вроде как приманка, а эти немцев сзади атакуют. Куда там! Но они меня не услышали, а за это время немцы приблизились и открыли огонь. Я еле успел сманеврировать, и в самолёт попали только пули - снаряды прошли мимо. Две или три пробоины, конечно, было. Пока я маневрировал, мой ведущий развернулся и сбил один вражеский самолёт. Второй фашист сразу ушёл в облака, только его и видели.

- Сколько примерно прошло вылетов, когда Вы почувствовали, что уже что-то видите вокруг, что-то умеете? С каким настроением летали?

- Где-то полётов 30 мне понадобилось, чтобы осознать себя летчиком, кое-что умеющим в воздухе. Перед вылетами страха я не испытывал, но волнение было. Ведь летишь и не знаешь, что там будет. У меня оно проявлялось вот так: допустим, ты перед заданием обязательно сходишь в туалет по малому, а перед тем, как взлететь, еще раз хочется сходить. Я помню интервью космонавта Берегового. Он же был штурмовиком. Ему задал корреспондент вопрос: "Чем отличается полёт в космос от полёта на боевое задание?" Он ответил: "В космос я летел и знал на 98-99 процентов, что будет все нормально, что я вернусь. А на войне каждый раз вылетал, я не знал, вернусь или нет". Он правильно ответил.

А в воздухе уже некогда бояться. Если боишься, то собьют. Тут надо работать, смотреть в оба. Когда противника увидишь, надежда только на себя и свою выучку: сможешь ты сманеврировать так, чтобы перехитрить его, - значит, можешь и победить. А если слабоватая техника пилотирования, то трудно рассчитывать на что-то. Тем более что в воздушном бою на приборы почти что некогда смотреть. Следишь только за температурой масла, а на остальные приборы уже не смотришь.

Мой товарищ Миша Максименко - высокий, худощавый парень, не особо крепкого сложения - так в воздушном бою однажды даже сорвался в штопор, потому что ручку перетянул на выходе из пикирования и потерял сознание. Пришел в себя, а самолет уже почти завис без скорости и он сорвался. Все же удалось ему уйти от "мессера". Говорил: "Мессер" уже готов был меня съесть". Но потом все же они его съели…

- Вы отметили не особо крепкое сложение своего товарища. Насколько важна была физическая подготовка для лётчика?

- Очень важна. Надо было иметь силу. Даже из самолета выброситься на большой скорости - это не каждый может. Надо суметь открыть "фонарь" или скинуть дверку. Потом собраться и сильно оттолкнуться, чтобы не удариться о стабилизатор. На "Кобре" это очень было сложно. Дверку откроешь, и если неправильно прыгнешь, то стабилизатором тебе по спине или ноги отбивает. У нас такой случай был в соседнем полку. Мне самому, к счастью, никогда прыгать не приходилось.

 

- Каким в то время Ваше отношение к немцам было?

- Была очень сильная ненависть. Тем не менее, когда я впервые столкнулся с противником в воздухе, пришлось преодолевать ощущение, что в кабине другого самолета тоже человек сидит. Но когда первый раз я сбил самолет, была радость оттого, что уничтожил врага, пришедшего на твою Родину. Однако этот переход к радости нелегко дался. Всё, что войной задето, легко не давалось.

- Вернёмся к очерёдности фронтовых событий. После Крыма куда Вас направили?

- Мы попали на пополнение под Харьков на хутор Короткий, а потом в Миргород под Полтавой. Там было две базы для американских "летающих крепостей": аэродромы Миргород и Полтава. Наш полк стоял в Петривцах, откуда мы выполняли полеты на прикрытие. Одновременно ждали пополнения летного состава, а потом вводили молодых в строй, учили, как вести бой.

"Крепости" приходили большими группами до 60 самолетов: штук 30 идут в Полтаву, штук 30 - к нам в Миргород. А аэродром же у нас полевой был. Соответственно, один самолёт сядет, потом зарулит, пока пыль осядет, только потом второй садится и т.д. Мы всё делали, чтобы не допустить немецких разведчиков к этим аэродромам.

57-й полк стоял непосредственно в Миргороде. Однажды за американцами увязался Ю-88, немецкий разведчик. Ребята из 57-го полка попытались до него добраться, но у них не было кислородных масок. Они популяли по нему, но не достали. Так немец и ушёл. Тогда часть самолетов в Полтаву перегнали. А немцы их прежнее место дислокации всю ночь бомбили. Конечно, слишком больших успехов они там не добились, но, тем не менее, отбомбили, три "крепости" вывели из строя и два самолета-истребителя.

- Вам в тот период приходилось общаться с американцами?

- Только через переводчиков. Ездили в Миргород к ним в военный городок. Там был создан батальон особого назначения (БОН), который обеспечивал их и бомбами, и горючим, боепитанием и продовольствием. Снабжали их там, как положено: хорошими продуктами, сигаретами. Даже в то время у них было пиво, шампанское. И вот командир нашего полка договорился с командиром БОНа, чтобы наши лётчики тоже могли попользоваться такими же продуктами, как американцы, - ведь скоро на фронт идти. Мы раза три ездили. Нам давали полуторку, ехать было недалеко: километров 15-18. Мы приезжали в тамошний ресторанчик. Заказывали и водки, и шампанского. Там покупали пачки по 2-3 папирос "Казбек", "Северной Пальмиры". Потом по 2 пачки не стали давать, только по одной. Американцы там сидели. Мы с ними беседовали. Разговоры вроде шли мирные: о том, что скоро немца разобьём. И, тем не менее, американцы делали нам… Как бы это назвать… Пакости.

У них был автопарк: "Виллисы", "Доджи". Не меньше сотни машин. В каждой машине ключ торчал. Любой их сержант или даже солдат мог подойти, завести и поехать. Куда? Хоть на базар за семечками. Они так и ездили. Бывало, купят семечек кулёк, конфет, а потом бросают нашим пацанам и фотографируют, как те подбирают. Разве это не пакость?

Но случалось и хуже. Начну с того, чем они нам помогали. У нас же всего не хватало. Где-то в 1943-м я только впервые получил приличную шинель, английскую. К тому времени нам уже поставляли английские и американские самолёты. Но давали они нам только то, что было не нужно им самим. Когда мы сидели в их ресторане в Миргороде, то спрашивали их, почему они сами на "Кобрах" не летают. Они отвечали, что вроде как им эти самолёты не подходят. У них же уже были истребители "Мустанги". Они на "Мустангах". А нам их не дали. Иногда создавалось впечатление, что американцы вообще были врагами. Когда закрыли их базу в Миргороде, то всё лишнее они должны были перевезти на базу в Полтаве. Они сожгли всё, что не смогли перевести: вплоть до моторчиков, вырабатывающих электричество для освещения их городка. А ведь наш БОН их обеспечивал. Что им стоило подарить БОНу то, что оставалось на базе? Тем более что была как раз середина войны - голодное, сложное время. Оставался неприятный осадок…

- Можно ли сказать, что как самолёт "Кобра" была лучше "Мессера"?

- Смотря в чём. Сильна "Кобра" была, прежде всего, тем, что на ней секундный залп 10,5 килограммов. Представьте, за 1 секунду - такая масса снарядов. Это сила, конечно! А ещё обзор из "Кобры" был хороший. А из кабины "Мессера" - очень плохой. Помню, два румына решили перелететь из Крыма к нам, произвели посадку. Ох, потом наша дивизия с ними мучилась. Они же с крестами. Значит, чтобы их на следующий аэродром сопроводить, приходилось прикрывать. Нашим опытным лётчикам разрешали полетать на румынском "Мессере" над аэродромом. Некоторые летали. Мне не удалось, но в кабину я забирался. Обзор из неё очень плохой. Не то, что в "Кобре".

По маневренности "кобра" "мессеру" не уступала. Воюет не машина, а тот, кто в ней сидит. Если лётчик крепкий, хорошо держал перегрузки и мог на предельных критических углах выполнить маневр, то на "кобре" вполне успешно можно было тягаться с "Мессером". Вот у меня был такой случай. Один раз "мессер" зашел на вираже почти мне в хвост. Ему еще градусов 30 оставалось. А ведь у "мессера" горизонтальная маневренность лучше, чем у "кобры". Но, тем не менее, я, работая триммерами, вышел в такое положение, что сам начал его обстреливать. Самолет был на грани сваливания в штопор. Один раз стрельнул, вроде очередь впереди прошла. Второй раз - вроде очередь сзади. Потом еще раз стрельнул и он свалился. Может, сбил я его, может, нет, а может, он умышленно сделал переворот. А мне вниз нельзя. Он может из пикирования выйти и зайти мне в хвост. Пришлось мне уйти в сторону. Смотрел, смотрел, но так и не нашел его.

Конечно на малых высотах "кобра" была посредственным самолетом. Поэтому главное - это тактически грамотно построить атаку, набрать высоту, разогнать скорость. Вот еще такой пример.

Я уже говорил, что 31 декабря 1943-го меня чуть не сбили при штурмовке одного из немецких аэродромов. В это же время Камозину было поручено пойти в паре до Владиславовки. Такой перелёт мы могли себе позволить. У нас на "Кобрах" запас горючего был солидный. Даже были подвесные баки (их при необходимости сбрасывали после выработки бензина, а если боя не вели, то привозили обратно). И вот, Павел Михайлович Камозин со своим ведомым разведали, что им было положено. Возвращаются обратно. В это время Камозин вдруг заметил Ю-52 - транспортный самолет, - который шёл в нашу сторону, в сторону Керчи. Его прикрывала шестерка "Мессеров". Павел Михайлович своему ведомому говорит: "Держись!". Отошли они в сторонку, набрали высоту и на большой скорости спикировали на этот транспортный самолет, атаковали. Он загорелся. Они зашли и еще раз по нему ударили. Там шестерка "мессеров" была, а они такое сотворили парой! Потом выяснилось, что в этом самолете летело 30-40 старших офицеров поздравить войска с Новым годом, вручить награды.

Хорошим лётчиком был Камозин. И при этом он очень скромно себя вел. Он с любым летчиком на любые темы мог говорить. Такой очень простой, без фанаберии. Причем его очень все уважали. Все Герои, которые у нас в полку были, считали, что Павел Михайлович - врожденный летчик, как пианист. Да, в полку у нас в основном все друг друга уважали, любили, была крепкая дружба...

Так вот, кроме мощной пушки и двух пулеметов калибра 12,7 миллиметров, на первых сериях "Кобр" были установлены четыре крыльевых пулемёта, а это четыре тысячи патронов. Мы их не снимали. Потом пошли машины с двумя крупнокалиберными пулеметами и пушкой. Какое-то время, правда, были самолеты с двумя подвесными крупнокалиберными пулемётами, но они не прижились. В основном были самолеты с двумя крупнокалиберными пулеметами и 37-мм пушкой.

Радиостанция на "Кобре" была шикарная. На И-16, для сравнения, не было никакой рации. На земле выкладывали полотнищами: летите туда, там противник. А в "Кобре" уже было 3 радиостанции, 2 передатчика. Кроме того, был еще радиополукомпас. Для связи с землей настраивали один передатчик, а второй - для связи между самолетами. То есть можно было всегда обменяться репликами по другой линии. Немцы, конечно, занимались радиоперехватом: всех наших лётчиков знали по фамилиям. Но наши их тоже слушали и тоже знали.

Наш командир эскадрильи Сидоров Николай Григорьевич одно время практиковал такой "тихий вариант". Примерно за час до вылета звено связывалось между собой по радио, а вылетали через час в обстановке полного радиомолчания. Так нам удавалось подлавливать немцев в воздухе или на земле. Заинтересовался "тихим вариантом" наш замполит. И вот как-то раз повел командир эскадрильи звено, а он полетел ведущим второй пары, хотя редко летал. Грузный такой был мужик. Мы обычно на 6000 метров поднимались и летали, кислородом даже и не пользовались, молодые ж ребята были, здоровые. А он чуть поднялся лишнего и уже не может дышать. Вот они и пошли на 5000 метров. В результате четвёрка попала под атаку румынского аса, которого прикрывала пара истребителей. Получилось так, что наши оказались под огнем. Но, тем не менее, командир эскадрильи этого аса подбил. Даже перехватить нашим удалось, как этот румын передавал что-то вроде: "Радеску-4 - немедленно медпомощь на старт". Значит, он ранен был. Но, тем не менее, нашу четверку эти "мессера" все же разогнали, хотя никого не сбили.

 

- А если говорить об обслуживании самолёта. Для "Кобры" был нужен высокооктановый бензин, всегда ли он был? Или наш лили?

- Всегда был. Не было такого, чтобы наш бензин наливали.

- В полку как-то улучшали "Кобру"?

- Если деформировались стабилизаторы на "Кобре", их меняли. А ещё у нас Камозин, если мне не изменяет память, то ли отпилотировал в зоне, то ли после задания пришел, и у него заклепки полетели. Пришлось на самолёт еще ряд заклепок ставить для усиления стабилизатора. Но это не на всех машинах делали.

А вообще, разные "Кобры" были. Даже попадались с автоматической системой "шаг - газ", то есть там шаг винта автоматически менялся от положения сектора газа.

О двигателе "Кобры" двояко можно сказать. С одной стороны, он неплохой, чистенький против наших. На наших во время войны и герметика-то не было, самолёт выбрасывал масло до самого хвоста. А "Кобра" в этом плане была здорово сделана. Зато после каждого вылета нужно было с ним возиться. Нужно было снимать фильтр куно, и смотреть, не появилась ли стружка. Если стружка есть, то он заклинит на следующем вылете. Кроме того, если летчик проворонил температуру антифриза или масла, то есть перегрел мотор, считай, что ты будешь садиться на вынужденную или прыгать. Потому что заклинит мотор наверняка.

- У Вас был отказ двигателя?

- Был. Один раз мы взлетали группой 12 самолетов. Только оторвался от земли, набрал метров 30, и вдруг смотрю - давление упало. Я сразу нырнул под строй, разворачиваюсь, причем по-боевому развернулся, с глубоким креном, и тут же пошел на посадку. Комдив меня потом даже отругал: мол, будешь так садиться - перевернешься. А что получилось? Когда техник вынимал фильтр куно, мотор еще не остыл, горячий был. А там же ещё фланец тонкий, узкий. Техник взял его отверткой, чтобы от основного фланца отошел, и в результате там осталась зазубринка. А он не заметил и завернул. Я взлетать стал, а зазубринка не дала плотно прижать фильтр. В результате масло выбрасывать стало и давление упало. Техника тогда строго наказали, как иначе.

У меня с наземным экипажем всегда складывались хорошие отношения, потому что без хорошей работы техников и результатов не будет. Конечно, были и такие, кто смотрел на технический состав свысока. Может быть, потому что все же, что ни говори, из нашего полка за время войны погиб 31 летчик. Из техников или мотористов у нас в полку ни один не погиб. Они готовили самолеты к вылету, без них нельзя было совершить вылет, но равенства перед смертью не было.

У меня самого с техником были скорее товарищеские отношения, чем служебные. Как вы знаете, я был сержантом, когда пришел в полк. А техник самолета был уже лейтенант. То есть у него две звезды, а я только с лычками пришел. Его звали Василий Моргунов. Очень симпатичный, техник замечательный. Ему в полку первому из техников дали орден Красной Звезды.

Помню, уже война закончилась. Вдруг однажды ко мне один сержант-оружейник из нашей эскадрильи подходит: "Командир, разрешите вас поцеловать". Я недоумеваю: "Почему такая надобность у тебя появилась?" - "Вы мне жизнь спасли". - "Не припомню. Вроде в таких ситуациях я с тобой никогда не был". - "Ну как же, спасли". Он мне рассказал, я тут и сам вспомнил тот самый случай, когда у меня при атаке "юнкерсов" оружие не стреляло, поскольку боекомплект был не подведен. Я тогда в переделку попал и мог настоять, чтобы оружейника засудили и отправили в штрафбат, но не стал. Вот и сказал ему: "Ну, целуй, раз я спас тебе жизнь".

- Летчики из вашего полка в штрафные части попадали?

- Нет. А из соседнего 57-го полка один попал, но я про него уже рассказывал. Это тот самый стажер из ЗАПа.

У нас в полку тоже был стажер с интересной историей - Пушкарев Борис. Тут предварительно надо сказать, что когда сформировали 57-й полк, то его командиром стал Осипов, бывший командир полка ПВО Бакинского округа. Потом на основе полка сделали дивизию, командиром которой этот Осипов и стал. И вот, 57-й полк перевели на фронт, а Пушкарёва почему-то оставили в Баку, хотя он и был в 57-м полку. Тогда он пришел в отдел кадров к какой-то девушке и выпросил у нее личное дело. Сразу его за пазуху и поехал на фронт воевать. На фронте быстро СМЕРШ его вычислил. Но Борис с товарищами успел встретиться, пару дней побыть в полку. И когда смершевцы приехали его забирать, товарищи из 57-го полка спрятали Бориса на чердак. А потом, чтобы замять следы, Пушкарёва перевели в наш полк. Его определил командир в эскадрилью. И вот, Борис задание какое-то выполнил, его подбили, он сел на вынужденную на переднем крае. Организовали наземные части все внимание к нему. Он пробыл у них, по-моему, три дня. Обычно подкормили, привели тебя в порядок, и давай быстрей домой. А он расположился там, как на отдыхе. Когда вернулся, командир сразу на него: "Где ты был столько времени?" - "Меня там встретили хорошо". - "Ты трус. Ты специально не хотел возвращаться. Чего ты там отсиживаешься? Все летчики сразу возвращаются". Отругал его, как следует, да ещё, понимаешь, трусом назвал. Пушкарёв решил доказать, что это не так, и на "Кобре" выполнить с бреющего полета "мертвую петлю". "Мертвую петлю" выполнять на "Кобре" опасно. Ты в любом месте можешь сорваться, и не успеешь самолет вывести. А он сделал это не по заданию, а сам. Он тогда то ли вылетал на задание, то ли облет самолета у него был. Не могу точно сейчас сказать, но мы видели, как он выходит метров с 20, и как начал делать петлю: тянет её, тянет, вот-вот сорвется, но всё-таки вытянул. Борис потом рассказывал, что где-то вычитал, что при выполнении петли на "Кобре" можно набрать высоту в пределах 70-100 метров. Приблизительно так у него и получилось. Он доказал, что он не трус.

Вообще, ребята у нас были смелые. Скажем, Сергей Шевелев к нам пришёл. Не помню, откуда именно его перевели. Но был он уже Герой Советского Союза. Получил Героя или в Финляндии, или тоже в Испании. Человеком Шевелёв был хорошим. Меня особенно любил, сам не знаю за что. Довелось нам однажды летать вместе. Помню, перед тем, как с Кенигсбергом закончить, нужно было выслать туда разведчиков, узнать, какая погода в этом районе. И вот от командира полка поступила такая команда. Он вызвал штурмана Шевелева, поставил задачу. У него ведомого нет. Командир ему сказал, чтобы выбирал, кого хочет. Он говорит: "Мне ведомым или Андрианова Михаила Николаевич - тот тоже был родом из Владимира, - или Шугаева". Меня он увидел первым. Говорит: "Ну-ка, иди сюда!" Он был тогда майором, а я - лейтенант. Спрашивает: "Со мной полетишь на задание?" Отвечаю: "Если надо, конечно". Говорит: "Готовься, скоро вылетаем".

Надо сказать, накануне он, видно, выпил хорошо. С похмелья был. Мы вылетели, я его по радио вызываю - никакого звука. Летим, летим на высоте 300 метров. Сам понимаешь - никакая высота. На случай чего всегда нужно иметь высоту, тем более, что и погода позволяла, облачности не было. Однако жжем бензин на такой высоте. Он ноль внимания. Я вышел вперед немножко, показываю - он не реагирует. Пришли в нужный район, посмотрели погоду. Высоту к тому времени немножко поднабрал, около 800-1000 метров. Можно было и побольше, конечно. Потом вдруг появились два "Мессера". Когда задачу по разведке выполняешь, в бой не положено вступать. Но Шевелёв вступил. Он сбил одного "Мессера". А потом мы развернулись немножко, стали отходить. Он узрел аэродром и давай штурмовать. Он штурмует, я захожу - штурмую. И тут такой момент. Когда в бой вступили, я свой подвесной бак сбросил, а у него подвесной бак висит. А это ж, по сути, бомба. Пуля попадет в бак - и самолёт взорвется. Вот, я потом атакую, штурмую, выхожу вперед, у меня подвесного нет, показываю это Шевелёву. Он раза три туда заходил. Потом только, видно, до него дошло, что у меня бака подвесного нет. И пошли мы обратно. Так втихомолку и вернулись. Я его не слышал и он меня.

- После таких вещей Вы что-нибудь сказали?

- Ничего не сказал, зачем?

- А как обычно поступали, когда такие проблемные вылеты случались? Морду били?

- Били. А чего? Тут цена - жизнь. Но у нас в полку таких случаев очень мало было, единицы. Один на один ему врежешь, чтобы понял. Мне один раз пришлось так сделать. В конце 1944 года или в начале 1945 года я стал старшим летчиком. А ведомым у меня сначала был Иванов-Алыбин, а потом Бойченко, он был командиром звена, но блуданул. Все звено посадил на вынужденную посадку. Его и сняли. И вот он начал пристраиваться ко мне: мол, возьми меня. Я говорю, что у меня есть ведомый, мне не надо. Но настоял он. А Панкратов его уважал очень, сказал мне: "Возьми его, летчик он опытный". Не хотел я его брать, но тут поддался уговорам. И в первом же бою он меня бросил. Так просился и бросил…. Притом самый обычный бой был. И чётко видно было, что он бросил. Ну, я ему и врезал…

- А если говорить о быте летчиков, каким он был?

- Питание, конечно, было хорошим, разнообразным. Периодов голода не было. Даже у Покрышкина в полку был летчик, которого все звали Бородой (фамилию его не помню) - бородатый такой, высокого роста. Ему не хватало летной нормы, так ему давали две нормы. Никого не обижали в этом плане. Кроме того, регулярный осмотр медицинский. Обычно в мирное время через год, а во время войны - через 3 месяца. Проходили по всем врачам медицинскую комиссию. Бывало, что и списывали. У нас был Алексей Аристов из Новосибирска. Такой хороший лётчик, был заместителем командира нашей эскадрильи. У него было воспаление среднего уха, его списали. Потом он устроился на свой Новосибирский завод, стал испытателем, летал на "Яках". Мы как-то в командировку за "Кобрами" туда прилетали и с ним встретились. Он доволен был, жил хорошо. Как-никак, испытатель на заводе, много денег получал.

Теперь что касается жилья. Обычно мы старались размещаться поэскадрильно. Нам выделяли какое-нибудь помещение, жилой дом. В станице, например, на Кубани выделят дом, где живет старичок или старушка. И ещё выделят дневального, чтобы топил этот дом, он же и охранял нас в ночное время. Правда, жить поэскадрильно помещение не всегда позволяло. И в том же Миргороде были моменты, когда трое-четверо живут у одной хозяйки, трое-четверо у другой.

Общались мы в основном поэскадрильно, потому что и все задания выполняли поэскадрильно. Командир полка ставит задачу, соответственно, командир эскадрильи собирает свою эскадрилью и тоже ставит задачу. Перед каждым вылетом нам давали соответствующие указания, разъясняли особенности задания, распределяли, кто что делает. Соответственно, появлялась сплочённость.

Вечером нам давали 100 грамм фронтовых. И не только после вылетов, а всегда. Давали в основном не водку, а разведенный спирт. Кроме того, иногда прикупали вино у хозяев на Кубани, хоть я ни тогда, ни сейчас в нем не разбираюсь, но выпивал, как и все.

Танцы были у нас не всегда. Помещений не было. Иногда к нам даже артисты приезжали. Но в основном мы обходились силами полковой самодеятельности - в полку был хороший баянист.

- С БАО какие были взаимоотношения?

- В основном нормальные.

- В полку женщины были?

- Да, человек тридцать-сорок. Парашютистки, оружейницы… В то время нам командование полка запрещало с ними вступать в близкие отношения. Считалось, что они наши подчиненные, не надо их обижать и прочее. И им мораль читали. Но девушки были разные, некоторые сами стремились. Иногда даже по беременности уезжали. Правда, с нашего полка только одна уехала.

Помимо этого, неподалёку стоял женский полк на У-2. Мы их очень уважали, пользовались они авторитетом. Правда, были те, кто в мужских полках на них обижаются. Всё-таки их и награждали по-другому, не по-мужски.

- А не возникало между лётчиками неприязни по поводу того, что одного наградили, а другого нет?

- Нет. Ни один летчик ни разу не жаловался, что он сделал столько-то, а ему дали столько. Даже под 100 грамм это не обсуждалось. Ты же не будешь говорить: "Дайте мне орден, я сделал так много, а мне не дают". Кто был поближе к руководству, те стремились намекнуть что-то, а мы, простые летчики - никогда. У меня в личном деле есть представление на второе Красное Знамя. То есть по первому представлению я орден Красного Знамени получил, а по второму до сих пор нет.

С наградами тогда было сложно. Моим первым орденом была Красная звезда. В то время положено было за 30 боевых вылетов, или за 2 сбитых самолета - награда. А у меня было к тому времени уже 60 вылетов да ещё 2 сбитых. Впрочем, в то время летчики за этим не следили, и никто никаких претензий не предъявлял. А когда война закончилась, Сталин приказал всех её активных участников представить к награде и к очередному воинскому званию. Я за время войны ни одного воинского звания не получил. Мне звание лейтенанта почему-то присвоили два раза. А положено было сначала через три месяца на фронте давать очередное звание, а потом через шесть месяцев. Меня это как-то обошло стороной.

Что ещё? За сбитые самолёты противника нам платили, и не только за самолёты. За истребитель была одна цена, за бомбардировщик - другая, за паровоз - третья, за танк - четвёртая. Нам выдавали специальную книжку. Кроме того, платили за вылеты. За 30 вылетов тысячи 3 давали, за 50 - еще больше и т.д.

- У вас в полку приписки были?

- Черт его знает. По-моему, не должны были быть. Сужу по сбитым, которые у меня записаны, так мне кажется, что я, наоборот, больше сбил. Хотя там сложно сказать точно. Некогда ведь смотреть, когда собьёшь, падает враг или нет: отвлечешься на такое - тебя самого собьют. Поэтому выстрелил и быстро занимаешься своим делом, чтобы самого не сбили. Когда кроме тебя летчики из звена видели, они могли дать подтверждение. Но это не всегда бывало. Впрочем, иногда везло. Один раз у меня было так. Мы звеном идем, и я иду крайний. И вдруг вываливается "Мессер". Причем на нашей территории это было. В районе косы Чушка. Я разворачиваюсь, стрельнул снизу почти под четыре четверти. И снаряд разорвался у него в кабине. Он и упал. Мои товарищи все это видели. В общем, подтверждение без сучка, без задоринки.

Надо сказать, для проверки сбитых специально выделяли людей. Например, я прилетел, говорю, что в таком-то районе считаю, что сбил. Туда посылают специальную комиссию, несколько человек, двоих или троих из полка. Если они сами не находят самолет, то спрашивают в воинских частях, которые там стоят. Наземные могут уточнить место падения, сказать, какого именно числа самолёт упал. То есть подтверждение дает воинская часть, которая расположена рядом. Так что вряд ли приписывали. Более того, если на какое-то сбитие подтверждение получить не удавалось, лётчики к этому обычно легко относились. Главным было уничтожить врага, напавшего на Родину. Правда, был у нас такой Радченко Николай, жадноватый парень. Он погиб на моей "двадцатке", когда я за самолетами летал. Вот он был любитель насбивать побыстрей и побольше…

- После "двадцатки" какой был номер Вашего самолета?

- Под конец у меня уже 23-й номер был…

Со сбитиями по разному получалось. У нас Иван Федорович Борченко выполнил 200 с лишним боевых вылетов, а сбил всего один самолет. Зато Иван Ильич, командир звена, говорил что-то вроде того, чтобы сначала одному всех сбитых отдавать, потом насбивать уже следующему. Я сам в этом не участвовал.. У моего ведущего даже меньше сбитых, чем у меня. Не знаю, почему. Может, ему техники неправильную пристрелку оружия делали? Он бьет, бьет, а самолет летит и не падает.

- В бою вам с "Фоккерами" приходилось встречаться? Кого сложнее сбить - "Мессер" или "Фоккер"?

- Одинаково сложно. Они почти одинаковые и с точки зрения пилотирования. Я на них не летал, но сужу по тому, как они вели себя в воздушных боях.

- Говорят, немцы не любили лобовых?

- Может быть. А кто их любит? Хотя… Когда наш 66-й полк участвовал в боевых действиях с октября 1941 года по ноябрь 1942 года, то за это время потери составили 15 летчиков. Бои проходили как раз над Подмосковьем, то есть полк участвовал в обороне Москвы. И настрой у наших был такой, что два летчика совершили два тарана. Один - Александров - таранил Ю-88 и сам погиб. Второй - Латышев, дмитровчанин - таранил Ме-109, остался жив. Ему дали орден Красного Знамени и все.

Вообще, много моих однополчан погибло. Тютин, командир звена из первой эскадрильи, здорово, хорошо воевал. И сам парень был свой. Между прочим, он или ивановский, или владимирский. И вот, сбил он 20 с лишним самолетов. А потом в одном неравном бою и сам погиб.

Андриевский Александр Александрович тоже был хороший, компанейский парень, активный. Он был в первой эскадрилье. Художник замечательный. Он и Белаш, техник по вооружению, вдвоем начали оформлять художественно боевой путь полка. Я сначала не знал, а потом мне как-то довелось взглянуть на то, что они делают. Думаю: какие молодцы, как у них чудесно получается. А вот в смысле пилотирования Андриевский был не ахти. Он раза три садился на вынужденную посадку. Однажды он сел на косе Чушка. Это длинная такая коса, километров на 20-30 вдоль Таманского полуострова. На этой косе всегда были войска: пехотинцы в основном, десантники. А у него мотор встал, куда деваться? И он выбрал там место, сел на колеса. Причем, что характерно, он не одевал шлем, наушники приспособил к пилотке. Причем она была старенькой, серого цвета, как немецкая. Вылезает оттуда, его сразу обступили наши пехотинцы. Он начал говорить. Они удивляются: "Смотри, он по-русски говорит". Думали, что немец. Хоть на самолёте и звёзды, а на голове-то пилотка была, не шлемофон. Сам худощавый, длинноносенький. Хороший мужик. Как он потом погиб, точно не могу сказать.

Багров Яков тоже там погиб. Он был командиром 3-й эскадрильи. Имел орден Ленина за сбитые самолеты. Погиб в районе Керченского пролива: просто не вернулся с боевого задания. До этого он всегда казался мне немножко хворым, не особенно разговорчивым.

По разному гибли. Помню, 7 декабря у нас столкнулись Канюков и Владыкин. Они атаковали группу Ю-87. Видимо, с двух сторон нападали, и как-то получилось, что столкнулись при атаке. Оба смотрели на противника, не видели друг друга. Так и погибли. Жалко, очень жалко.

Потери поначалу остро переживались, а потом привыкаешь. Раз погиб, теперь что делать? Помянем и дальше жить и воевать надо. А ведь бывало и так, что задание выполнили, шли четверкой и не увидели, когда сбили одного из них. Считали, что погиб. Потом выяснилось, что зенитка сбила, лётчик выпрыгнул и приземлился на немецкую территорию.

А другой ещё был в подобной ситуации. Его сбили зенитки. Это Георгий Михайлович Козьмин, летчик первой эскадрильи. Живет сейчас, по-моему, в Москве. Он вернулся в полк, когда война уже закончилась. То есть он сидел или был на проверке, потом только его отпустили. И как раз в тот период случилось, что кто-то из лётчиков, стоявших на границе, улетел то ли в Японию, то ли ещё куда сбежал. В ответ на это сразу пришёл приказ убрать с приграничных районов всех, кто был в плену. Козьмина сразу перевели.

- Что делали с личными вещами погибших летчиков?

- Какие там вещи? Комбинезон, куртка, брюки. Фотографии высылали. Адъютант начальника штаба эскадрильи всё это собирал и отсылал домой. Полных чемоданов ни у кого из лётчиков не было.

- Как складывались отношения со СМЕРШем?

- Поскольку-постольку. Эксцессов не было.

- Кого было сложнее сбить - истребитель или бомбардировщик?

- В общем же если говорить, бомбардировщик сложнее, чем истребитель, конечно. Если ты сразу не сбил истребитель, то он тебя может сбить. Он же маневрирует. А если ещё у твоего противника пилотаж отработан лучше, он перегрузки больше выдерживает, то тут уж, конечно, он может быть победителем.

- Какие задачи ставились вашему полку чаще всего?

- В основном занимались прикрытием своих войск. При патрулировании звено держало строй фронт с интервалом и дистанцией 50-100 метров. Естественно, что не по прямой идешь, а маневрируешь, чтобы осматривать заднюю полусферу. Головой все не охватишь, приходилось доворачивать самолет. Прикрытие осуществлялось на экономичном режиме работы двигателя. Когда пост ВНОС сообщал о приближении противника, тут мы уже набирали высоту, и оттуда атаковали на скорости.

Приходилось сопровождать бомбардировщики и штурмовиков. Но со штурмовиками мы работали мало. Только когда им надо было закидывать продовольствие и боеприпасы Эльтингенскому десанту. А в основном сопровождали бомбардировщиков: сначала Пе-2, а потом Ту-2 на Берлин. При сопровождении у нас строилась работа поэшелонно. Одно звено шло на одной высоте, второе на другой. Бомбардировщики шли впереди, а мы прикрывали их с обеих сторон.

В конце войны нам начали вешать бомбы: или 2 бомбы по 100 килограмм, или одну бомбу 250 килограмм. Мы обычно бомбили, как Ю-87, - переворотом в крутое пикирование. Летали на Данциг, на Сопот бомбить корабли. Попадали? Наверное…

Кроме того, нас часто посылали штурмовать аэродромы. Под конец выработалась такая тактика. Скажем, руководство близлежащих воздушных армий приказывает в такое-то время вылететь полком и штурмовать определённый аэродром. Другому полку - другой аэродром. Третьему - третий. И вот, мы летали целыми полками. Подвешивали к самолётам фанерные чемоданы, и туда складывали 30-50 бомбочек по 2,5 килограмма. Мы летали, сбрасываем эти чемоданы, в воздухе они раскрывались, и бомбочки рассыпались по большой площади, а потом мы начинали штурмовать.

- Списывались ли у вас в полку самолеты ввиду изношенности планера…

- Нет. Одно время даже были разговоры, что американцы якобы обещали, если кто-то налетает на "Кобре" определённое очень большое количество часов, они летчику вроде подарка дадут меховой костюм. Но это только разговоры. Впрочем, костюмами они и так снабжали. А мы сами летали в куртках, привязывались только поясными ремнями.

- В полку были дарственные самолеты или с надписями?

- Надписи были. Писали сами летчики. Один написал: "Жди меня, и я вернусь!" Другой, Юра Устюжанинов, нарисовал коня, а с другой стороны - цыпленка. Третий рисовал медведя или льва, голову с открытой пастью. Звездочки наши Герои пририсовали. Как собьют - так звездочки нарисуют. А я ничего не рисовал, хотя у меня шесть самолётов сбитых было. Сейчас говорят: пять самолетов сбил - ты уже ас. Тогда за это асом не называли.

У нас Шевелёв Героя получил ещё в Финляндии. У него 10 сбитых. Он ничего не рисовал. А вот Камозин (у него 36 самолетов сбитых лично), Панкратов (у него 18 самолетов сбитых), Сидоров (у него 15 самолетов) перед кабиной на передней части фюзеляжа рисовали звездочки.

Ещё у нас были отличительные знаки полка на самолетах. Первая эскадрилья - коки винта красные, вторая эскадрилья - голубые, третья эскадрилья - желтые. Полос не было. Тактические номера у самолетов полка были белого цвета и наносились на хвостовой части фюзеляжа.

- Чем вам запомнился День Победы?

- Из нашего полка тогда пятерых послали в Москву. Троих героев Советского Союза: Сидорова, Панкратова и Шевелева Сергея. А кроме того, ещё Ивана Ильича Засыпкина и Борченко (он за время войны сделал 200 вылетов). Их готовили к параду, который состоялся 24 числа. А нам командир полка Смирнов Василий Алексеевич говорит: "Я вам выделяю полуторку, езжайте и посмотрите Берлин, раз вы участвовали в Берлинской операции". Тогда Добрынин Александр Максимович, командир первой эскадрильи - человек душевный, очень уважаемый человек всеми летчиками полка - взял у фотографов фотоаппарат с кассетами. И вот, поехали мы в Берлин. Город посмотрели, Рейхстаг. Сфотографировались на фоне Рейхстага с левой стороны от входа. Потом подошли к Рейхстагу, расписались, кто дотянулся. Там все было расписано. Кто где сумел - прилепил свою роспись. А потом мы залезли на крышу рейхстага и там ещё сфотографировались. Три негатива с тех пор сохранились. Я ведь очень увлекался фотографией, и Александр Максимович это знал. Я был с ним в хороших отношениях, хотя и не в приятельских, конечно. Он всё-таки постарше меня, командир к тому же. Так вот, когда он выезжал из полка, то вручил мне эти негативы.

Интервью: Артем Драбкин

Лит. обработка: Артем Драбкин



Читайте также

Мы шли на трех тысячах. Четверку вел Лавриненко. Он тут дал маху, конечно. Надо было перпендикулярно к солнцу лететь, а он почему-то развернулся к нему хвостом. Они (немцы) тут же со стороны солнца и ударили. Меня тряхнуло, брызнули осколки… Где-то вот здесь осколок до сих пор сидит. Самолет сразу загорелся, из мотора пошел...
Читать дальше

Прилетели, сели, тут же нас за хвосты в кусты, маскировка. Самое интересное - я открываю кабину, подходит капитан: "Ну как, соколик, прибыли?" - Я говорю: "Прибыл, товарищ капитан". - "Как машина?" - "Во!!" - "Ну хорошо, выходите, это моя машина, а ваша машина - во-он там вот под 85-м номером стоит, вам техники...
Читать дальше

Мы взлетели, и так получилось, что идет группа-девятка - и наша четверка. Таран получился на встречных курсах. Я стрельнул - ничего не получается, и я чуть крен дал - и "Юнкерсу" крылом и мотором задел плоскость. У него плоскость отлетела. Тысячах на двух я его стукнул, метров 800 мы падали вместе. Потом я вывел машину. Рули...
Читать дальше

За один день я изучил самолет, на следующий день сделал три тренировочных полета, и после небольшого перерыва в этот же день вылетел в паре с летчиком Насоновым на прикрытие Ленинграда. Минут через тридцать я заметил вражеский бомбардировщик "Юнкерс-88", идущий от Кронштадта к Ленинграду на высоте 4 000 метров. У меня высота...
Читать дальше

Ну что тебе сказать о войне? Особо героического я там не видел и сам ничего такого не творил. Храбрецов особенных я тоже не встречал, но и отчаяния и паники не наблюдал. Мы просто выполняли разнообразную, опасную, постоянную работу. Отступали, потом начали медленно наступать. Мы так не думали: "Вот скорее бы кончилась война!"...
Читать дальше

И вот я смотрю: лечу в Дунай, в этот правый рукав. И у меня мысль: перед войной шел фильм: "Большой вальс" про Штрауса. Мы, пацаны, мечтали: "Эх, посмотреть бы на этот голубой Дунай, хоть одним глазом!" И вот думаю: была у меня - дурака мечта, и вот сбылась сейчас - придется купаться в этом самом Дунае в декабре... Да и ни черта...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты