Полищук Клара Александровна

Опубликовано 24 февраля 2014 года

5802 0

К.П. — Я родилась в Киеве 8 марта 1920 года. Наша семья жила на улице Златоустовской, на Евбазе — это был еврейский район. Мои родители были коренные киевляне, простые люди, без образования. Отца звали Сендер, он был религиозный человек, каждую субботу обязательно ходил в синагогу и молился. Даже в те времена отец по субботам не работал, но его не судили, потому что он на работе говорил: «Я вам отработаю!» И работал по вечерам, чтобы выполнить план. А еще мой отец помогал людям — собирал деньги для больных, советовал молодым людям, как им устроить свою жизнь. Например, моей подруге, которая не могла выйти замуж, он нашел парня, познакомил их, чтобы они поженились.

А мою маму звали Маня, она была революционерка — еще в царские времена раздавала революционные листовки за большевиков. Я удивляюсь, как мои родители, такие разные люди, могли жить вместе. И тем не менее, они жили очень дружно, у нас была хорошая семья. Работали родители в типографии, платили им немного, поэтому наша семья жила бедно. У родителей нас было двое — я и мой брат Абрам, он на семь лет младше меня.

Забыла Вам сказать, что меня при рождении назвали Хая, но потом поменяли имя на Клару, потому что в то время это имя было очень модным. Поэтому все документы у меня на Клару Александровну — паспорт, диплом и все остальное.

Училась я сначала в еврейской школе, потом в украинской, но заболела, ушла из школы, много пропустила, а потом хотела это все догнать и пошла учиться в вечернюю школу. И с четырнадцати лет я училась в вечерней школе и одновременно работала в типографии вместе с родителями — наносила краску на буквы. Помню, что в типографии было много мышей, поэтому я залазила на стол, потому что очень их боялась.

Когда я поступила в пионеры, отец махал на меня рукой и говорил: «Это пионерка!» Вы понимаете, ему не нравилось это советское воспитание. Ну а что мне было делать, мы уже были другим поколением, советской молодежью. Потом я поступила в комсомол, а уже во время войны, в 1942 году — в партию.

Я любила авиацию, хотела быть летчицей, ходила в ОСОАВИАХИМ, и до войны совершила десять прыжков с парашютом. Но у меня очень много родственников было врачами, и они меня уговорили тоже стать врачом.

Когда началась война, мне был двадцать один год, я была студенткой последнего курса Киевского стоматологического института. Я очень любила хирургию — бегала в больницы, помогала, смотрела, как они работают. И меня в больнице увидел один профессор: «Что ты гуляешь? Сейчас открыли медсанбат — иди туда, поработай!» Этот медсанбат был в Лукьяновской тюрьме, я там немножко поработала — принимали «житомирский фронт», мы обрабатывали раненых и отправляли их дальше. Когда пришел приказ всех студентов последнего курса послать кончать институты, меня вызывает начальник медсанбата и говорит: «Есть приказ, и Вы должны выехать! Ваш институт в Харькове, и Вы должны через полчаса прибыть на вокзал и уехать». Я говорю: «Да Вы что?!» А он отвечает: «Даже если Вы не согласитесь, мы Вас все равно отправим в тыл». Я говорю: «Вы сами решайте». Он внимательно на меня посмотрел и говорит: «Сейчас же, немедленно, беги на вокзал!» Я пришла домой, рассказала родителям. А мои мама и папа никуда не могли выехать — они ждали, пока им зарплату дадут. Как услышали, что я уезжаю — папа плачет, мама плачет: «Куда тебя несет?!» Я говорю: «В Харьков! Буду кончать институт».

Уехала. Приехала в Харьков, мы немножко позанимались в институте, а потом нас отправляют в Балаклею копать окопы. Приехали туда, копаем окопы, вдруг прибегает военный и таким матом выругался! «Вы что тут еще окапываете?! Бегите скорей отсюда! Уже в городе немцы!» Мы пешком добрались до Харькова, пришли вдвоем с подругой в институт, а он уже эвакуировался. На полу лежат наши дипломы, назначения. Я нашла свои документы, что я закончила институт и что я лейтенант медицинской службы (у нас в институте была военная кафедра). Ну, куда нам деваться — бежим в военкомат. Прибежали в военкомат, а они нам говорят: «Детки, миленькие, бегите как угодно из Харькова! Мы Харьков сдаем!» Куда бежать? На вокзал! А на вокзале кто как может, так и уезжает. Хорошо, что друг моей подруги ведал этим делом. Он нас в какой-то вагон вместил, а в этом вагоне оказались немцы из Поволжья, которые были на фронте. Их сняли с фронта, чтобы они к Гитлеру не перешли.

Ехали-ехали, потом слышу — эти немцы между собой что-то говорят. А я хорошо знала немецкий, потому что мы с родителями говорили на идиш — там очень похоже на немецкий. И я слушаю и понимаю, что они говорят: «Сейчас мы девочек обработаем!» Я говорю подруге:

— Надя, надо прыгать!

— Ты с ума сошла?! Поломаем руки-ноги!

— Надя, это лучше, чем если тебя обработает целый вагон!

Я уже собралась выпрыгивать из вагона, и вдруг идет комендант поезда. Проверил документы, увидел, что мы врачи и нас высадил. Вышли из поезда и не знаем, где мы находимся. Оказывается, мы попали в Республику немцев Поволжья, город Бальцер. И в городе пусто — немцев уже отправили в Казахстан. Куда деваться — пришли в райздрав, рассказали, что мы медики. Они говорят: «Идите в больницу». Пошли в больницу, главврач на нас посмотрел и говорит: «А нам не нужны врачи!» Я говорю: «Как не нужны? Нас послал райздрав, сказали, что Вы подали заявку, что нужны врачи. Как это так?!» Идем назад в райздрав, говорим: «Нас не принимают!» А они говорят: «Хорошо, мы вас направим в вендиспансер». Я говорю:

— Надя! Я убежала от немцев, и в вендиспансер я не хочу!

— А что делать?

— Идем снова к нему!

Пошли снова к этому главврачу, и я ему говорю: «Извините пожалуйста, мы идем снова от райздрава, и нам сказали, что врачи Вам нужны. Ну чем мы Вам не понравились — молодые врачи?» Он подумал, говорит: «Ну ладно, оставайтесь. Вы пойдете ко мне, а она пойдет в инфекционное отделение». Я спрашиваю:

— Что значит к Вам?

— Ко мне — это значит хирургия. Вам подходит?

— Да, да, подходит!

— Тогда завтра выходите на работу.

— Слушайте, мы же с поезда, мы должны найти себе жилье!

— Нет, завтра выходите на работу!

Тогда я говорю:

— Вы знаете, у меня есть к Вам предложение. Разрешите нам переночевать в Вашем кабинете, и тогда завтра мы приступим к работе.

— Ты посмотри — она еще не работает, а уже мой кабинет забирает!

— Ну тогда нам придется идти и искать, где нам жить, где положить вещи!

В общем, ушли мы искать жилье, нашли место у одной женщины. Она сказала так: «У меня один топчан, если вы будете на нем вдвоем спать, так я вас пущу». Мы согласились – где-то ж надо жить.

Поработала я в этой больнице, разные у меня там были случаи. Главврач уезжал в командировку по области, и как раз его не было, а ко мне пришел человек, какой-то начальник, и у него заворот кишок. А в больнице только я и врач-гинеколог. И что делать? Конечно, я видела, как делают такие операции, но сама я их не делала. Я говорю гинекологу: «Марья Ивановна, тут как хотите, но Вы будете давать наркоз, а я уже как смогу... Если я не сделаю человеку операцию, то меня в тюрьму посадят, а если сделаю плохо, то все-таки что-то учтут!» Помыла руки, приготовилась. Конечно, сердце в пятках! И тут заходит главврач — вернулся из командировки. Когда он увидел, что я помыла руки, что у нас все готово, и что мы готовы оперировать, он стал обо мне совсем другого мнения. И мне с ним стало хорошо работать. Я работала, ничего не просила, ничего не требовала. Как-то он ко мне подошел и говорит:

— Скажите – Вы умываетесь?

— А как Вы думаете? Конечно, умываюсь!

— Вы же ничего не просите – ни мыла, ничего!

— А что просить? У Вас тут что – что-то есть?

Один раз пришел мужчина, его приняли, он говорит: «Вы знаете, у меня такие боли в животе, дайте мне морфий». А я думаю: «Что он мне сразу говорит про морфий? Наверное, наркоман!» Я ему отвечаю: «А почему Вам нужно морфий давать? Я Вам что-то другое дам». А сама думаю: «Дам ему аквадистиллята. Если он наркоман – так он сразу увидит, что это не морфий». Он в следующий раз пришел ночью, я ему сделала этот укол, а сама перед этим отправила все морфины к подруге в инфекционное отделение. Он подошел, схватил меня за глотку: «Задушу! Давай морфий!» Он все понял – оказался наркоман! Тогда я говорю: «Можете задушить! Хоть Вы меня задушите, но морфия в отделении нет!» Он меня отпустил, на утро я сказала главврачу: «Борис Николаевич, он меня ночью мог задушить!» Борис Николаевич говорит: «Давайте вызовем его жену». Вызвали жену, она говорит: «Он уже все у меня из дому продал! У меня нет сил! Я решила – положу его в больницу, вы немножко его подлечите». Главврач говорит: «Да он мне чуть врача не задушил!» И не стал принимать его в больницу.

Возле Бальцера были места, где размножался малярийный комар, и Борис Николаевич мне говорит: «Клара Александровна, Вам надо будет подъехать туда и распылить там яд». Ну что делать, надо выполнять все, что он говорит. Я спрашиваю:

— А как я туда доеду?

— О чем Вы говорите, туда едут люди с лошадьми, а Вы такая красивая, что Вас любой посадит на лошадь, и поедете!

Вот так мы и работали, все было нормально. Борис Николаевич очень хорошо к нам относился. Как-то раз оказалось, что пригнали эвакуированный скот, и он мне говорит:

— Клара Александровна, там скот эвакуируют, я дам Вам быка. — Вы что?! Что я с ним буду делать?

— Ничего, порубаете и будете кушать!

— У меня же нет ни топора, ничего!

— Я Вам бочку дам, я Вам топор дам.

В начале 1942 года военкомат узнает, что мы с Надей «челюстники», и меня забирают и командируют в госпиталь №1304, который находился в Сталинграде. Взяли только меня, а Надя осталась в Бальцере. Она плачет: «Кларочка, если ты будешь в этом госпитале, попроси, чтобы меня тоже забрали! Что, я тут одна останусь?» Я-то все сделала, как Надя просила, ей прислали назначение из госпиталя, но она уже познакомилась с одним ветеринаром, пожили вместе, и уже она не могла ехать. За то, что ей прибыло назначение, а она не хотела ехать, у нее забрали диплом! Надя вышла замуж за этого ветеринара, осталась в Бальцере, родила ребенка.

А я работала в Сталинграде, и нас там так бомбили, что работали только ночью. У нас ранило медсестру, ранило врача, и госпиталь эвакуировали в Саратов. Дело в том, что наш госпиталь специализировался на челюстных операциях, на пластике лица и был очень ценным, потому что таких госпиталей в стране было мало.

И я до конца войны работала в Саратове в этом госпитале. Госпиталь находился в здании школы и состоял из трех отделений, я работала в восстановительном отделении. Начальником госпиталя был Лев Михайлович Глебов, а ведущим хирургом был профессор Харьковского стоматологического института Макар Федорович Доценко. Он был умница – во-первых, отличный специалист, а во-вторых, он нас заставлял раз в неделю ходить в приемный покой и работать там – перевязывать, шинировать, чтобы мы видели все виды переломов. Потому что мы должны были все это знать. Вот, например, был один раненый – ему осколок попал в нёбо, там кость обломана, и надо было делать пластику нёба. Это делается очень-очень долго, надо вынимать осколок, делать пластику.

Наш госпиталь очень хорошо обеспечивали. У нас был рентген, были все инструменты для хирургии, были автоклавы для кипячения. Перевязочных материалов хватало, лекарств хватало, средств для дезинфекции хватало. Ничего не могу сказать — снабжали нас отлично.

К нам поступали, в основном, тяжелораненые. Я делала людям нос, делала оторванный подбородок. Вы знаете, особенно страшные раны были у летчиков, у них у многих были травмированы глаза. Если у человека было оторвано веко, и осколок попал в глаз, то глаз ему удаляли, а веко мы должны были подшить, чтобы можно было вставить протез. Такая операция тоже делалась очень долго. Сначала на животе у пациента собиралась складка кожи, из нее делалась такая колбаска, а потом эту колбаску вырезали и пересаживали на лицо.

А.И. — Какие ранения встречались чаще всего?

К.П. — Перелом челюсти, перелом носа. И руки приходилось лечить, и ноги. Если было ранение головы, то старались таких больных отправлять в невропатологическое отделение, а если было связано с глазом — то к нам. Я даже делала гайморотомию — в гайморовой полости был осколок, и у человека из носа постоянно лилась кровь. Пришлось его оперировать, очень тяжелая была операция. И вообще, работа была тяжелая. Иногда на раненых было страшно смотреть. Вы себе представляете, как выглядит лицо человека без нижней челюсти? А как выглядит человек без носа? Ужасные были ранения! Иногда приходилось двадцать раз оперировать человека, чтобы сделать ему лицо — если не нормальное лицо, то хоть какое-то подобие.

Еще я очень переживала, потому что не знала, где мои родители, и поэтому решила побольше работать, чтобы как-то отвлечься. А работали мы без выходных, и днем и ночью.

Однажды поступил больной с ранением челюсти, и в ноге у него рана, и эта нога уже синяя. Я побежала к Макару Федоровичу: «Там гангрена, придется делать ампутацию!» Он говорит: «Что для тебя эта операция? Она для тебя простая — ты же делаешь нос, делаешь подбородок! Ты мягкие ткани отрежь ниже, а кость выше, чтобы была хорошая «подушка», и вся операция!» И я делала ампутацию — пилой отпилила кость, сделала из мякоти «подушку» и зашила. Через три дня приехала делегация из эвакогоспиталей. Зашли в палату, увидели, что лежит ампутант и какой-то начальник спрашивает: «Кто делал ампутацию?» Я думала, что, может быть, что-то не так — я же до этого ампутацию никогда не делала. Стою молча, не говорю, что это я. Он опять: «Кто делал ампутацию?!» А я боюсь сказать, что это я. «Так что, нога сама отлетела?!» Тогда я говорю: «Я делала». Он осмотрел меня с ног до головы: «Вы? Молодец!» Оказалось, что я хорошо все сделала!

В наше отделение мы брали самых тяжелых больных, и все старались попасть к нам, потому что если человека берем мы, то он не так быстро попадет на фронт. А у нас больных было хорошо, лечение было на очень высоком уровне. Наш Макар Федорович был изумительный хирург — он нас, молодых, перед операцией заставлял рассказывать, как мы будем делать эту операцию. И только потом мы оперировали. Вот, посмотрите — тут я дежурный врач, осматриваю больных. А вот мы перед операцией.

Врач Полищук Клара Александровна, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

К.А. Полищук осматривает пациента, 1943 год

Врач Полищук Клара Александровна, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

Хирурги перед операцией, слева -

К.А. Полищук, 1943 год

А.И. — Большая была смертность в госпитале?

К.П. — Бывало, что больные умирали, но вообще смертность была небольшая. Во-первых, мы очень хорошо лечили — во всех отделениях были профессора. А во-вторых, пока раненые доезжали до нас, то самые тяжелые умирали по дороге, и к нам приезжали в основном такие, которых можно и нужно было «доводить». Конечно, попадали и безнадежные, но мы для них тоже делали все, что могли.

К нам часто прибывали «смешанные» больные — например, у него ранение лица, и где-то еще ранена рука, или нога, или еще что-то. Когда в госпиталь прибывали раненые, мы ходили их отбирать в наше отделение. Тот, который кричал: «Возьмите меня! Меня!» - этот еще ничего, пусть покричит. А если раненый молчит, не может говорить — вот мы таких брали, чтоб скорей привести в порядок. Так как я была хирургом, и мне доверяли, то меня поставили вести офицерские палаты. Мне там было хорошо, потому что офицеры выполняли все мои просьбы, очень хорошо ко мне относились. Приходит поезд с ранеными, и к нам их привозят столько, что ложить некуда, по двое на койке лежат. Я пойду в офицерскую палату, скажу: «Мальчики, ну что же мне делать? Я же их к себе домой не возьму!» Они потеснятся, освободят немного места, и мы ложим в палату еще несколько человек. Среди них иногда были и немцы. Наши офицеры ни за что не хотели рядом с немцами лежать — стреляйте, не ляжем. Сколько мне стоило времени их уговорить! Я же не могу отказать — он раненый, надо его лечить.

В госпитале я заболела, от постоянной усталости у меня возникла декомпенсация сердца, я была вся отечная — опухли ноги, мне даже разрезали сапог, чтобы вытащить ногу. Меня увидел терапевт и сказал начальнику госпиталя: «Если Вы ее сейчас же не уложите, то она умрет!» Меня тут же положили в палату, из всех больных я у терапевта была самая тяжелая, но потом поправилась и продолжала работать. Мне нужно было взять справку, потому что после такой болезни давали инвалидность, но разве я тогда могла подумать, что нужно взять эту справку? Еще я переболела болезнью Боткина — наверное, заразилась от раненых. Была вся желтая, опять лежала в палате. И когда я лежала, то все больные за мной ухаживали, старались принести то, принести это. Полежала дней десять, переболела и работала дальше. Вот я перенесла две эти болезни, но каким-то образом дожила до такого возраста — сама не знаю, как так получилось. Мало того, после демобилизации я не ложилась в госпиталь до восьмидесяти пяти лет!

Я в Саратове сняла квартиру у одной женщины. И один раз прихожу с работы и не могу попасть в дом, пришлось ночевать на лестнице. На следующий день нахожу эту женщину и требую объяснить, в чем дело. А она мне отвечает:

— Разве я могу жить с того, что Вы мне платите? Я пустила в дом человека, он тут с кем-то встречается.

— Как?! Я, может быть, сплю на той же кровати, что и они?! Вы что?!

— Да он чистый человек, он часовой мастер!

— Какая разница, чем он занимается?!

Ушла я от этой женщины, и сказала в госпитале, что буду ночевать на работе. Госпиталь выделил мне дрова, чтобы я могла перейти жить в другое место, и я нашла себе другую квартиру. А на том месте я больше не могла жить — боялась, что могу чем-то заразиться!

Уже ближе к концу войны к нам прибыл раненый, которому осколки в глаза попали, и он ослеп — тяжелый больной. Я делаю обход, а он молчит, ни с кем не говорит. Ко всем приходят эти треугольнички-письма, а он ничего не получает. Надо его оперировать, а я не знаю как — он такой слабый! Что я ему ни даю — не помогает. Я потом додумалась, к нему подсела и говорю: «Знаете что? Давайте напишем письмо Вашим родным». Он мне сказал адрес, семья его жила под Москвой. Написали им письмо — он говорил, а я писала. Послала я это письмо — никакого ответа! Они его не хотели принять, раз он такой раненый — инвалида им не надо. А как же мне его поддержать? Когда я увидела, что нету письма, я сама написала ответ и читала ему. Говорю: «Вот, прибыл ответ от Ваших родных». Читала ему, и Вы знаете, он стал совсем другим! Я столько времени проводила с ним, писала эти письма, отправляла их, писала ответы, читала ему. И через какое-то время я смогла его прооперировать. Когда пришло время его выписывать домой, я пришла к начальнику госпиталя и говорю:

— Надо выписать этого больного. Куда мне его девать?

— Как куда девать? Вы столько с ним промучились, так вот поезжайте с ним к нему домой и скажите там, какой он был и как Вы его вылечили. И уговорите родных принять его!

Поехала я с ним. Приехала к нему домой, уговорила семью, они его все-таки приняли. И я еду назад, такая довольная, что сделала это дело. 9 мая 1945 года я доехала до Москвы — о Боже мой! Победа! Я не могу пройти по улице — я же в форме! Меня целуют, я кого-то целую, один мужчина меня так тискал, что я не знала, как от него отбиться. Когда он поднял голову, я посмотрела ему в лицо, а у него мой нос! Понимаете, это был мой пациент, я делала ему нос из кожи его живота! Причем когда я выписывала его, нос был белый, а тут смотрю — нос уже под цвет лица, и нормальное лицо, и я не вижу ни швов, ничего! Я была так счастлива, что посмотрела на результат своей работы! Он говорит: «Идемте ко мне домой!» А я отвечаю: «Да я никуда не могу идти! Если я пойду к Вам, а потом приеду к себе в госпиталь не вовремя, меня судить будут!» Приехала назад в Саратов, в госпиталь, сказала, что передала больного родным, все обрадовались. Да еще и война кончилась — как хорошо!

Был у меня еще один тяжелый больной, офицер. Что я ему только не давала, чтоб поддержать. Дам двести граммов хлеба — не помогает. Дам двести граммов сметаны — не помогает. Ни силы, ни веса не прибавляется, а оперировать надо! Я говорю медсестре: «Катюша, дай ему двести граммов кагора». Мы иногда давали кагор тяжелым больным. Она дала ему кагора — опять не помогает! Потом подходит ко мне:

— Клара Александровна, ему ничего не поможет — он в Вас влюблен.

—А-а-а, ну тогда давай будем оперировать!

Первую операцию я всем делала сама, а следующие операции делали другие. Медсестра говорит: «Он так просит, чтобы Вы делали операцию!» Я говорю: «Ладно». Положили его, и я сказала: «Чтоб Вы знали — вы для меня тут все пациенты. У меня никаких личных дел не может быть. Вы больной, я Вас вылечиваю, и Вы едете, куда Вам надо». Сделали операцию, все прошло успешно. Когда он выписывался, подошел ко мне:

— Я здоров? Вы меня выписываете?

— Да, выписываю.

— Ну тогда я могу Вас любить?

— Не говорите мне об этом, мне некогда!

Вот такой был случай. Он потом писал мне, посылал посылки. И даже приехал в Киев, нашел моих родных и дал им деньги, дал сапоги, шинель. Сказал, что это я им передала, а родители думали, что это все от меня. Писал он мне долго, но я отвечала отказом. И во время войны я никаких романов не заводила. Да и когда было встречаться, если я все время была в работе?

Когда кончилась война, госпиталь не расформировали, мы еще продолжали работать. Макар Федорович говорит мне: «Клара Александровна, давайте я Вас заберу в Харьков». А до этого мы с ним начали писать одну работу по пластике лица. Он говорит: «Вы защититесь, станете кандидатом медицинских наук, будете у меня завполиклиникой». Но я уже решила возвращаться в Киев. Всю войну я не знала, куда делись мои родные. А сразу после войны узнала, что они в 1941 году перегоняли в тыл стадо скота и ушли из Киева пешком. Потом они попали в Киргизию и там жили. Я связалась с ними только после войны, когда они уже вернулись в Киев. Когда я узнала, что мои родители живы, то попросила начальника госпиталя: «Дайте мне неделю отпуска, чтоб я только посмотрела на родных!» Приехала в Киев, увидела, что они живут на чердаке, посмотрела, как они бедствуют и решила уезжать из Саратова и возвращаться к ним.

Пока я была в Киеве, меня разыскал Борис Зильберман, с которым я четыре года встречалась до войны. После войны он служил в Ржищеве, был пиротехником. И вот Боря говорит: «Ну давай уже поженимся, что ли?» Он еще до войны хотел сделать мне предложение, пригласил покататься на лодке, и вот мы катаемся, и идет пароход, и волной перевернуло нашу лодку, и я пошла ко дну! Он тогда меня спас, вытащил на берег, делал искусственное дыхание, а потом боялся пускать, чтобы я где-то плавала одна. До войны мы не успели пожениться.

Врач Полищук Клара Александровна, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотецИ вот его сестра все на свадьбу приготовила, пошли мы расписываться. Приходим в ЗАГС, они спрашивают: «Какую фамилию будете брать?» Я говорю: «Полищук». А Боря говорит: «Нет, Зильберман!» А я: «Нет-нет, Полищук! Это мне надо дипломы менять, все документы менять. Нет, я буду Полищук!» Эта женщина посмотрела на нас и говорит: «Вы еще не расписались, а уже ругаетесь! Как же вас можно расписывать?» И нас не стали расписывать, но не потому, что мы спорили в ЗАГСе, а потому что он в Ржищеве, а я в Саратове, и они говорят: «Как мы вас можем расписать? Вы же вместе не живете!» Боря говорит: «Тогда пойдем, примем поздравления, что тебе стоит?» Приняли поздравления, к вечеру его сестра говорит: «Я вам комнатку освободила». Я говорю: «Нет-нет, я домой!» Тогда ж было не так, как теперь! Сейчас люди живут, не расписываются, это называется «гражданский брак». У них уже дети женятся, а они не расписываются, так и живут! Боря говорит: «Ну, если ты идешь домой, так я пойду с тобой». Переночевали, а назавтра приехал его полковник из Ржищева и говорит: «Правильно — вас не расписали, потому что он офицер, и я должен дать ему рекомендацию». Посадил нас на машину, поехали мы в Ржищев и там расписались. Ребята-пиротехники, сослуживцы Бориса, наглушили рыбы, мы ее приготовили и сделали свадьбу.

Приехала я назад в Саратов, Макар Федорович говорит: «Ну расскажи, что там новенького у тебя». А я говорю:

— Да вот, узнала, где родные. И знаете что — я вышла замуж.

— Да ты что!? За неделю?

— Да.

— Ну тогда давай будем отмечать!

Вот так — я трижды отмечала свою свадьбу! В конце 1945 года я вернулась в Киев, и меня направили работать в райздравотдел. А тут меня увидел наш киевский профессор Вайсблат и говорит: «Идем в военный госпиталь. Нам такой человек нужен!» Привел к начальнику медслужбы и говорит: «Вот кто нам нужен! Войну отбыла, грамотный человек!» Это был военный госпиталь №408, который обслуживал офицеров. И я там работала. Я уже была беременна, квартиры нету — было тяжело. А еще офицеры постоянно приставали: «Вы идете домой, мы хотим Вас провожать». Приходилось постоянно кому-то отказывать. Но работа была интересная. Однажды у самого Вайсблата заболел зуб, он пришел ко мне и говорит: «Кларочка, у меня болит зуб, надо будет его удалить. Заодно проверю, как я тебя научил». Когда он это сказал, у меня сразу сердце ушло в пятки — своему профессору удалять зуб! Долго я делала эту операцию — дело в том, что у него канал зуба располагался выше, чем обычно, поэтому пришлось делать снимок и смотреть, потому что я не могла попасть в этот канал. Но все прошло удачно — удалила зуб, профессор был доволен.

Проработала там несколько лет, а потом нашего начальника медслужбы перевели в Киевское училище связи, и он забрал меня туда. А вскоре началось «Дело врачей», и замполит училища начал такое выделывать! Вызвал меня и говорит: «Клара — это немецкое имя! Вы скрыли от нас свою национальность!» Вы знаете, я перестала спать, я перестала жить! Я вынуждена была пойти в синагогу и взять бумажку, что меня при рождении назвали Хая, только тогда от меня отстали. Муж говорит: «Бросай эту работу, уходи!» Пришла увольняться, а начальник медслужбы меня не пускал, он очень хорошо ко мне относился. Я хорошо работала, меня хвалили. Но муж настоял, чтобы я все-таки ушла из училища. Я оттуда уволилась и потом много лет проработала в поликлиниках, ушла на пенсию в семьдесят четыре года.

Мои родители после войны прожили недолго. Когда я приехала в Киев, то сделала маме рентген и обнаружила, что у нее в первом позвонке трещина. Дело в том, что когда родители в 1941 году сопровождали скот, то маму ударила корова, и от удара у нее треснул позвонок. Из-за этого мама теряла сознание, потом ее парализовало, и в 1948 году она умерла, ей еще не было шестидесяти лет. А отец умер в 1952 году от рака, ему было шестьдесят три года. А брат еще перед войной пошел учеником на завод «Арсенал», вместе с заводом уехал в эвакуацию, потом попал в Москву в конструкторское бюро, работал там, а когда приехал в Киев, то опять работал на «Арсенале», стал главным конструктором завода.

Мой муж воевал сапером-подрывником, получил тяжелое ранение — ему осколок пробил челюсть, нёбо и застрял в гайморовой полости. А в нёбе была дырка, ее никак не могли зашить. Он лежал в госпитале, а в этот госпиталь пришли студенты, и профессор им сказал: «Вот смотрите — какой тяжелый случай! Три раза оперировался, все расползалось, а сейчас мы будем его снова оперировать, надо это все сшить». Когда Боря все это услышал, то удрал из больницы — не мог больше мучиться! Уже через много лет я положила мужа в больницу, чтобы его прооперировали, но удалить осколок не получилось. Так он, бедный, и мучился всю жизнь. Работал до последнего в научно-исследовательском институте старшим научным сотрудником. А зарплата была 140 рублей, поэтому он подрабатывал — читал лекции в Институте легкой промышленности, преподавал черчение. А я всю свою зарплату отправляла сыну в Брянск, чтобы он мог учиться. В то время в Брянске мяса не было, рыбы не было, поэтому я в Киеве всего накуплю и везу на вокзал, передаю сыну. Так что у меня была тяжелая жизнь, пока сын выучился и стал работать. Я сына не могла в Киеве выучить — евреям не давали ходу. Поэтому я и отправила его поступать в Брянск. Так он там и остался жить, там же живет и мой внук.

Мы с мужем прожили сорок девять лет, жили очень хорошо, Боря меня очень любил. Он был на три года старше меня, умер в 1994 году.

Когда я ушла на пенсию, в Киеве уже организовался Хесед, и я стала там работать волонтером — консультировала больных, читала им лекции, как сохранить здоровье. Работали мы очень активно, помогли многим людям. А еще я двадцать лет сотрудничаю с еврейской общественной организацией Бней-Брит — занимаемся лечением людей, материальной помощью малоимущим, проводим культурные мероприятия. Вот, например, мы взяли восемьдесят человек из Хеседа (тех, у кого маленькие пенсии, и тех, у кого диабет) и каждый день кормим их обедом, а на оставшиеся деньги покупаем им лекарства, и обязательно делаем им всем медосмотр. В Хеседе я работаю до сих пор. Ездить к больным я уже не могу, поэтому опрашиваю их по телефону. Потом заказываю лекарства, мне их приносят домой, и когда больные ко мне приходят, я им выдаю эти лекарства.

В еврейской общине меня очень любят и ценят. В 2002 году я даже стала «Человеком года» еврейской общины, меня поздравляли раввин и мэр Киева. А недавно было семьдесят лет победы под Сталинградом, и губернатор Волгоградской области прислал мне поздравление. Глава Оболонской райадминистрации тоже меня не забывает. Так что я не могу жаловаться, у меня сейчас очень интересная жизнь.

Интервью и лит.обработка:А. Ивашин

 

Хирурги перед операцией, слева - К.А. Полищук, 1943 год


Читайте также

Мне особенно запомнилось, когда наш главный врач из операционной выгнала. Это первый раз пригласили: Иринку, ещё старшую сестру, меня. И Берта Владимировна – ведущий хирург. Она ампутировала ногу, при этом объясняла, рассказывала. Уже закончила всё, а я как раз стояла с той стороны стола: «Закончила, Муся. Возьми и сзади тебя...
Читать дальше

Самое главное, что мы обязаны были сделать – как можно раньше оказать помощь раненым. Поэтому полковой медпункт устраивали как можно ближе к передовой. Иногда он стоял всего в 400-500 метрах от поля боя, поэтому нас и бомбили и обстреливали, да еще как… Пулеметы строчат, осколки свистят… Иногда взрывной волной раненого...
Читать дальше

Вы знаете, все старались сделать как можно лучше и быстрее, чтобы победить. Чтобы победить. Делали все, для того чтобы быстрее раненого вылечить. Как ходили за ними! Ведь, придешь, и «сынок». Вот семнадцатилетний лежал мальчик. А тут рядом лежал полковник, не знаю, сколько ему лет. А холодно было, окна замерзли все. А кровати стояли...
Читать дальше

Работали, делали всё, что надо было. Сказали - «надо», значит так и надо. А о том, что когда она кончится, когда это будет…

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты