Кандэ Аарон Исаевич

Опубликовано 16 сентября 2015 года

7567 0

В день начала войны мы поздненько проснулись и слышим: Молотов объявляет, что немцы нарушили границу, началась война. Мы с друзьями сразу побежали в военкомат. Были уверены, что того, чему нас научили в школе на военных уроках, окажется достаточно, чтобы воевать с немцами. Говорим: «Принимайте нас в Армию!» Они нас прогнали, конечно же, сказали: «Подойдет очередь, призовем!»

Спустя три недели нам пришли повестки. 15 июля нас призвали в армию и отправили в Рыбинское военно-пехотное училище, где мы поучились всего лишь два месяца. На базе училища сформировали курсантскую бригаду. Я попал в минометный дивизион. В этом плане мне повезло, потому и жив остался. Попал бы в пехоту, там бы непременно погиб.

В ноябре 41-го бригада уже вступила в бой, освобождая Ростов. Вот там я и начал свою войну минометчиком в дивизионе 120-мм минометов.

– 120-ти миллиметровый миномет хороший был? У вас он на конной тяге?

– Да. И хорошо он по фрицам бил, по пехоте в особенности. Вот, мы когда Ростов брали, я ж был тогда на 120-ти миллиметровом, я попал во взвод управления вместе с командиром батареи. Наблюдаешь, выбираешь ему цели, помогаешь. И вот, помню, курсанты (это всё еще курсантское) пошли в атаку. Когда мы вели бригаду в бой, окраинные дома, частные застройки уже были заняты немцами. А мы уже подошли, где большие кирпичные дома, они окна позакладывали мешками с песком. Повысовывали свои пулеметы. У них автоматы были, а мы еще понятия не имели об автоматах! И вот, помню, утром артподготовка, и пошли наши курсантики в атаку… Каждый солдат видит войну из своего окопа. Я искусал себе все губы в кровь, помню. Падают! Падают! Падают! С винтовками этими, высокими, выше пацанов восемнадцатилетних. «Уррраааа!» – орут, перекошенные от злобы, от страха – «Урраааа!», а они строчат-строчат оттуда, а они падают-падают. Асфальта не было, такая булыга. И вот, командир батареи уже такой опытный, на меня посмотрит, что я чуть не плачу. Вот так… и так всю пехоту и побили от бригады. От бригады остались артиллеристы, минометчики, саперы, связисты, а пехотинцы – там все были пацаны – и погибли. И не одна наша бригада. Там весь Северо-Кавказский фронт воевал.

Но, так или иначе, 29 ноября Ростов освободили. Остатки бригады (а там из пехоты, надо сказать, почти никого не осталось) совершили марш в район Донбасса, к городу Славянск, который сейчас, за 2014-й, раздолбали в пух и прах. 5 декабря началась операция наших войск под Москвой. А тут велись так – бои местного значения, чтобы не давать немцам снимать войска с этих участков и отправлять под Москву. Под Москвой терпела поражение та же немецкая группировка, ну, а чтобы связать их боями, мы тут наступали на Славянск. И в феврале 42-го в моей роте не осталось ни одного командира – тогда офицерами их еще не называли.

Нас, бывших курсантов училища, осталось уже совсем мало, буквально единицы. Когда мы в Донбасс прибыли, то получили пополнение из таджиков, узбеков, составивших маршевые роты. Меня перевели из минометчиков в пехоту, как переводили туда из артиллеристов, связистов, кашеваров, чтобы пополнить роты. И вот, в феврале я принял командование ротой на себя. И за это в марте 42-го мне присвоили звание младшего лейтенанта. Лежали в снегу, постреливали друг в друга: немцы оттуда, от Славянска, мы – туда. В конце апреля нашу бригаду сняли, оставив на месте всю пехоту.

– А в целом чем Вам запомнилась эта первая военная зима с 41-го на 42-й годы?

– Холодная выдалась. Холодная и голодная! Кормили пшённой кашей сначала. Еще был такой супчик – «затирушка». Потом пшёнка закончилась, и нам стали давать уже просто муку. Сахар-рафинад давали. Хлеб привозили замерзший. Пилочкой, помню, пилили его на пайки. Старшина положит, бывало, пайку хлеба, кусочек сахара. Отвернись ты – он: «Кому отдам?» Боец: «Петрову!» – «Петрову». – «Кому?» – «Сидорову!» – «Сидорову»… Вот так и делили… Вшивые были все! Когда меня первый раз ранило, привезли в медсанбат, повязку снимают, а там – вши! Стыдно мне было, что я такой вшивый. Так я потом не давал – сам уже разбинтовывал. Всё было! Потом, в 43-м, дело с санитарией наладилось. Душевые установки появились, бельё стали менять.

– Курили?

– Нет. Не курил и не пил. Вот, когда я ещё был в пехоте рядовым, давали нам эту пайку, и кусок сахара, и по 100 граммов вечером. Так я отдавал свои 100 гр сослуживцам, которые постарше, а они мне за это сахар отдавали.

– А у офицеров дополнительный паёк был?

– Был. Я уже не помню, что именно там было. Пачка печенья, кажется, пачка папирос. Сахар еще был, банка каких-то консервов – мелочевка, одним словом. Но я никогда сам это не брал, делили с товарищами.

– У вас на батарее сначала был комиссар?

– Нет. У нас уже замполит роты был. Причем, старше меня по возрасту. Мне тогда было 19. Потом, когда я уже перешел в минометную роту, там тоже был замполит.

То есть уже не комиссары. Вот когда только началась война, был комиссар полка, комиссар в батальоне, но потом заменили их. Поняли уже, что все и так коммунисты, какой смысл над ними комиссаров ставить. Ну и не хватало офицеров уже.

– Как складывались отношения с ними?

– По-разному. У всех складывались по-разному. У меня, например, всегда были нормальные. Они меня «Юра-сынок» звали. И у командира полка я был – «Сынок Юра». Помню, в середине войны были созданы АДП – артиллерийские дивизии прорыва. И в них были бригады. Две бригады «Катюш», гаубичная бригада, в том числе минометная 120-ти мм бригада. И раз нашему полку придали минометный полк. Так командир мой говорит (а это был период жесточайшего режима экономии мин, которых не хватало.). Вот он и говорит: «Вы отдайте мне все мины этого полка, но Юрка сам слазил»… Шутка, конечно.

– То есть, у Вас было такое прозвище? Имя-то Аарон, а на фронте все Юрой звали?

– Да. Настоящее имя – Аарон, а на фронте называли Юркой. Но это не только на фронте. Я еще в школе сказал, что не желаю быть Аароном.

– А почему?

– Ну, я пришел здесь в восьмой класс, а ребята меня «пончик-арончик» начали дразнить. Пришел я как-то раз домой со слезами, говорю: «Не хочу я быть Аароном, зовите меня Юрой!» И так все и стали называть. И родители звали Юрой, и сейчас меня, когда Аарон Исаевич называют, а когда – Юрий Исаевич. Так что по паспорту Аарон Исаевич, а по жизни Юрий Исаевич.

Как мне дали такое необычное имя – Аарон? У моей бабки в Первую Империалистическую погиб старший сын – брат моего отца. И, когда я родился, она решила назвать меня в честь погибшего сына Аарона. Мать рассказывала, что она плакала, умоляла, чтобы не давали такое имя. Да кто же мог тогда против свекрови пойти? Так и назвали меня Аароном. А младшего брата уже назвали Борисом. Причем, мы с братом родились в один день. Мне 6 лет исполнилось 23 апреля, а он как раз в этот день родился.

– Со СмерШевцеми приходилось сталкиваться?

– У нас в полку был представитель этого СмерШа. В каждом полку они были. Наш был хорошим мужиком, он потом здесь, в Услабинске, начальником милиции служил. Нет, они меня не трогали, но у них имелись осведомители в каждой роте. Я поначалу этого не знал. Потом мы с начальником артиллерии одну немку шваркнули, и вдруг это сразу стало известно командиру полка! Я тогда еще задумался: в чем дело, кто доложил?! А когда война кончилась, моего командира взвода управления перевели в СмерШ и отправили куда-то в Италию, кого-то ловить там. И вот тогда я понял, что это он был там у меня – сексот. А до этого он командовал батареей, вот его сняли, а меня назначили, а он был командиром взвода. Дружили, целовались, и хороший парень, а вот, оказывается, кем он на самом деле был. И они ночью, бывало, вызывали в определенное место… Я на Сахалине служил, и жена мне как-то раз по секрету говорит: «Ты знаешь, меня пригласил представитель СмерШа. Предлагал сотрудничать, но сказал, ни в коем случае мужу не говори!» Но она отказалась наотрез, конечно же, и мне рассказала всё. Так что они, оказывается, и среди жен офицеров искали себе сотрудников, везде они у них были…

– А одежда хорошая была в 41-м? Нормальная?

– Плоховатая одежда – х/б гимнастерки и брюки. Теплого, почитай, ничего не было. Обычные брюки хебешные. Это уж потом с тёплым обмундированием наладилось, а тогда мы ой как радовались наступлению весны. И вот, как я уже говорил, нашу бригаду сняли с фронта в конце апреля. Перевезли эшелоном в район Тамбова и там, на базе бригады, сформировали 107-ю стрелковую дивизию. Меня, как бывшего минометчика, назначили командиром взвода 82-мм минометов в 516-й стрелковый полк. И вот, в этом полку я довоевал до самой Праги!

Дивизию нашу сформировали, и она совершила марш-бросок под Воронеж. Три раза Воронежский фронт пытался освободить Воронеж, но каждый раз неудачно. Мы несли большие потери, но немцы тоже ничего не добились.

Потом мы перегруппировались на юг и в январе 43-го уже прорвали фронт. Взяли города Аякс, Острогорск, Старый Оскол, Новый Оскол. Это уже грозило немцам окружением, и они побежали по полю в снегу по колено, а дороги мы им перерезали.

– А что-нибудь особенное запомнилось из того периода?

– Был случай под Воронежем, со мною и Петей Пенчуком. Я на тот момент – командир взвода минометного, младший лейтенант, а он – старшина разведвзвода батальона. Танков наших очень много побили под Воронежем, причем, не сгоревшие, целые, гусеница там сбита и всё. Служба эвакуация тогда ни черта не работала, вот они и стояли так. И вот, мы с Петей Пенчуком подобрали один такой танк. Экипаж эвакуировался через нижний люк, и мы через него же залезли. Пушка, снаряды, пулемет, лента заряжена. Видно нам всё, я оттуда корректирую огонь прекрасно. День мы пожили там, потом Пенчук говорит: «Давай стрельнем из пушки!» – «Да не надо, они же нас тут же подожгут!»… Уговорил он меня, я все-таки младший лейтенант, а он – старшина. И мы стрельнули с этой пушки. Только мы выстрелили, сразу – БАХ перед нами разрыв! В общем, мы еле унесли ноги с этого танка, он загорелся.

– Что было с Вами после боёв за Воронеж?

– Прорвали мы фронт, взяли города и вышли к Белгороду, а затем и к Сумам на Украине.

И вот там, 20-го февраля 43-го года, я получил первое пулевое ранение. Пуля вошла в предплечье, рядом с локтем, и вышла наружу. Кость не повредила, только один нерв.

– А как пулевое-то получили? Минометчики ведь обычно находились подальше от пехоты?

– Минометчики-то находились подальше. А вот командир, который корректирует огонь, тот на наблюдательном пункте. Я же все время был на НП. То есть, минометчики там, а командир тут, ближе к передовой. Минометчики ведь ничего не видят, пока ты им не скомандуешь с наблюдательного пункта, где у немцев стоит точка наводки. Ну, и ранили меня пулей на этом самом НП.

Получив ранение, я отказался уезжать в госпиталь и остался лечиться в дивизионном медсанбате.

– А общая обстановка на вашем участке фронта под Сумами в тот период была непростой, правильно? Тяжелая ситуация со снабжением, занесенные дороги, голод?

– Да, обстановка была очень тяжелой. И голодно, и холодно… Меня тогда раненого везли на санях в медсанбат. Чтоб не замерз, мне старшина роты кружку спирта принес. «На, выпей!», – говорит. Я говорю: «Да ты что!?» Но все-таки выпил и уснул. Привезли меня в медсанбат, а я пьяный. И там меня еле-еле раскачали… Да, до 43-го года было худо! Но я все-таки был не рядовым, а офицером в то время. А когда командиром батареи назначили – вообще стало неплохо. У меня своя кухня была у батареи, а уж старшина всегда командира батареи прокормит. Ординарец был, проходной такой, пойдет там, курицу где-нибудь стырит. Лошадь персональная! Коновод! В батарее уже можно было жить. А там да, на себе эти минометы…

– Приходилось таскать?

– Ну, я-то не таскал. Я младший лейтенант уже был, но бойцы мои таскали, а мне не пришлось.

– А с тёплой одеждой как было к этому времени?

– Нормально. Ближе к 43-му году у офицеров появились меховые жилеты, полушубки, валенки, шапки, рукавицы. Вот, именно с 43-го года почувствовался какой-то перелом. И техника появилась новая: самолёты, танки. И погоны подцепили уже. Я хотел «шпалы» дождаться. Не пришлось уже – как раз перешли на звездочки.

– А каску носили на фронте?

– Не-а! Ни противогаза, ни каску не носил. Бросил это всё. Каску не носил, хотя она где-то в обозе была, и противогаз был. Но противогазы в последнее время никто не носил, их просто возили в транспорте и всё.

– Какое у немцев было самое опасное для вас оружие?

– Самое опасное? Танки. Первое время мы отчаянно боялись танков, а везде ведь шли танковые бои. Боялись, пока наши не научились немецкие танки уничтожать. Поначалу использовались бутылки с горючей смесью, а они были очень опасными для наших бойцов. Бутылка эта могла воспламениться в руках. Разбил солдат случайно бутылку и сгорал! Потом их усовершенствовали, сделали не такими опасными для наших… А еще у немцев были пулеметы, мощное автоматическое оружие. Оно тоже для нас было страшно.

– А какой-нибудь есть эпизод, когда удачно попали по немцам?

– Дорогой мой! Вы почитайте! Вот-вот почитайте нате! Вот тут – раз, два, три, – достаёт вырезки из фронтовых газет. – Вот это младший лейтенант. Вот это Курская битва, посмотри: «Минометчик и Кандэ крошили немецкую пехоту минами!» Это красивая фраза? Нет? А смотри, сколько пёрли на наш полк танками? Вот это уже последнее наступление немцев было под Белгородом. После этого они уже встали. Это еще не все. Вот прочти мою армейскую характеристику! А вот это вот день моего 91-летия уже! Приехали, вот также как Вы, корреспондент со снимками. Вот читай! Забрали меня из госпиталя и привезли меня сюда. Вот это курсант я еще, восемнадцати лет. Вот это вот у меня отбило осколком часть ордена! А вот это я держу альбомы в руках и вот тут всё написано.



– В начале 43-го после лечения в дивизионном медсанбате Вы быстро вернулись в строй?

– Да, быстро. В это время немцы нанесли мощный контрудар из Харькова, и наши войска начали отступать. Нам пришлось сдать все украинские города, и Белгород с ними. И в результате этих перемещений образовалась Курская дуга. Дивизии вывели в район города формирования. После этого меня назначили уже командиром роты 82-мм минометов.

Потом была Курская битва. Опять двигались через Белгород – это мы уже второй раз наступали. И после взятия Белгорода меня назначили командиром 120-миллиметровой батареи. Кстати, той самой, в которой я воевал под Ростовом рядовым.

После взятия Харькова меня снова ранили, под городом Любатень. В шею впился осколок. Угодил бы на сантиметр не туда – перебил бы мне пищевод и трахею, и конец бы мне тут же наступил. Осколок вот такой вот, и торчит. Больно так и торчит. Я его р-р-раз, хвать – кровь так и хлынула! Ну ничего, забинтовали. Опять медсанбат… Кстати, в это время, когда от Сум отступали, я познакомился там, в медсанбате, с девушкой, которая потом стала моей женой.

Полежал в медсанбате, снова на фронт. За Полтавой меня ранило в третий раз, целый кусок мяса вырвало из тела. Это случилось уже где-то в сентябре 43-го.

После взятия Полтавы дивизию отвели на отдых, а потом эшелоном перебросили в район Конотопа. И готовили уже к Киевской операции.

Когда шли бои за Полтаву, ко мне на наблюдательный пункт пришел командир полка. За голенищем у него торчали газеты. Я спросил: «Что там пишут?» Он говорит: «Да вот, в одном полку братья, двое воюют». Я говорю: «А у меня отец, между прочим, тоже на фронте! Воевал под Сталинградом, а сейчас где-то близко, письма быстро приходят». Он спрашивает: «А ты бы хотел с отцом воевать?» Отвечаю: «Конечно!» – «Ну, дай тогда его письмо последнее почитать», – говорит. Я и отдал ему этот конверт. Поговорили, и забыл про письмо...

А 7 ноября 43-го, как раз в день Революции, мы стояли во втором эшелоне в Конотопе, и я решил поехать в медсанбат, повидаться с любимой. Вдруг звонок: срочно прибыть в штаб полка и иметь с собою свободную верховую лошадь! Батарея на конной тяге. Значит, приезжаю, а там это – вся челядь сидит, в прихожей телефонисты, радисты… «Заходи!» Я дверь открываю – сидит за столом мой отец, с усами. С одной стороны командир, с другой стороны комиссар, и тут же, рядом с ним, все комбаты. Ну, тут я отрапортовал, встречаюсь с отцом, и с тех пор отец воевал в моей батарее.

Я как-то рассказывал нашему губернатору Ткачеву… День литератора был, и нам там палатку поставили. И вот он зашел, сел, сразу задает вопрос: «Где Вы воевали?» Ну, я ему начал рассказывать, что вот с отцом воевал. Он: «А где же отец?!» Он подумал, что отец какой-нибудь генерал, а я рассмеялся и говорю: «Отец был старший сержант, а я – старший лейтенант». Он: «А-а-а!»

В общем, так отец в моей батарее и провоевал до конца войны. Вместе воевали. Киев, вся Украина, Польша…

И, наконец, я получил четвертое ранение под Краковом. Точнее, за Краковом уже. Это было самое неприятное ранение, под ноги… Нас окружили в одном доме немцы. Наблюдательный пункт там у нас был, на ночь остановились. Получился разрыв между батальонами, и немцы окружили наш дом. Я встал с пистолетом в дверях. А они зажгли сарай во дворе и все вокруг освещают. И до меня не дошло, что я же стою перед ними освещенный! Они меня заметили и швырнули мне под ноги гранату, такую, на длинной ручке. Целая куча осколков в меня вошла, и в ноги, и руки посекло. Один осколок года три назад начал двигаться, и вот, теперь вышел совсем не в том месте, куда вошел… А потом, когда наши меня, раненого, вытаскивали, немцы успели обойти вокруг дома, и меня чиркануло по животу очередью из пулемета. На мне жилет был, полушубок – всё пробило. Таким было это четвертое ранение.

– У Вас личное оружие имелось?

– Пистолет ТТ. Был еще парабеллум трофейный. Я один таскал тут, а другой за пазухой. И пуля – патрон в патроннике. Говорил: «Мне в плен попадать нельзя!» Думал, если что, нажму на курок и всё. Вот у меня два пистолета и было. Иногда таскал трофейный автомат. Но со мной всегда ходил ординарец с автоматом.

– Приходилось личное оружие применять?

– Да. А один раз меня вообще чуть немцы не украли! Случалось, стояли мы в обороне месяцами. Нудно! Ну, я как-то раз и решил сходить к комбату, командиру первого батальона. А траншея проходила в жиденьком лесочке. Там вырубили метров 50, а дальше опять деревья. Надо было идти по траншее, естественно, а я вылез и иду по брустверу. И тут немцы вдруг из леса выскакивают – видимо, группа захвата языка. Хорошо, в этом месте как раз стоял наш дежурный пулемет и пулеметчик, как говорится, не спал. Открыл он огонь по ним, а то бы они меня украли к чертовой матери, с орденами! После этого я перестал по брустверу ходить.

Вообще, я отчаянный был. Командир полка мне, арестов, бывало, насуёт. Орет: «Арестуем!» С зарплаты удерживали. Раз как-то я выменял себе взамен шапки кубанку. Вместе с нами воевала в одном корпусе казачья дивизия – девятая казачья пластунская дивизия. Вот мы стоим в обороне, они – во втором эшелоне. Потом нас во второй, а они вместо нас в оборону. Меняли нас так в Польше, в районе города Милявск (??). Раз мы встречаемся, направляемся на передок, а они оттуда. Навстречу мне фельдшерица, идет, трет уши. На ней кубаночка, а у меня новая шапка. Я говорю: «Что сестричка? Замерзли ушки? Давай поменяемся!» И она с удовольствием, с радостью отдала мне кубанку…

Еду я, Чапаева из себя изображаю. Командир полка увидел меня и орет: «Снять сейчас же! 10 суток ареста!» А как я сниму? Я же шапку отдал, мне заместо кубанки нечего надеть! Так кубанка у меня и осталась. На мотоцикле в ней ездил, фотографии есть, где я в этой самой кубанке.

 

– А как Вы научились на мотоцикле кататься?

– А я еще в школе, в 10-м классе закончил мото-клуб и получил права. У меня на фронте был трофейный мотоцикл, из Чехословакии. Я на нем ездил, пока бензин не закончился. У меня всю жизнь были мотоциклы всякие. Потом на машину перешел. С 62-го года 4 машины было.

– Так у вас, наверное, перед войной еще и велосипед был?

– У нас было три велосипеда. У отца, у меня и у брата. По тем временам мы считались богачи, да. Мать была заведующая аптекой, отец занимался мехами.

Помню, Первого мая была демонстрация. Впереди колонны ехала группа велосипедистов. Отец прикрутил к рулю транспарант, где было написано: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Сначала тащил его один, а потом уже четыре человека несли – отец, я и еще кто-то. Потом в газете писали: «Впереди едет маленький мальчик с транспарантом: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» И вот, были у всех велосипеды у нас. Ну а потом, как война закончилась, у меня мотоцикл появился. И когда я поехал в Академию, поляки шум подняли: дескать, вывозят и остальное. Тогда наши начали делать так: обдерут диван, обшивку возьмут, а сам корпус выбросят. Такая дипломатическая война. И пришлось мне продать мотоцикл. Продал. Когда границу переехали, смотрю, а эти деньги, что я за него выручил, ничего не стоят! Булка хлеба – 500 рублей… Потом, когда я окончил Академию, купил себе мотоцикл ИЖ-150, еще с жесткой вилкой, потом ИЖ-49, уже с телескопической. А потом Урал-72 – тяжелый такой мотоцикл. После уже покупал машины.

– А в конце войны посылки домой отправляли?

– Да, отправляли. Я помню, отправил посылку – кусок мыла, а братец мой, значит, ушлый такой был, изрезал его на куски! Потому что кто-то присылал мыла такого с золотом внутри. Покромсал – ничего не нашел! Потом пишет мне – что это ты нам такое прислал?! Отправляли после войны, да и во время войны иной раз отправляли. Мать получала зарплату мою – нам, на фронте, не нужны были деньги. Мы с отцом воевали, а мать с братом. Мать была в Новосибирске начальником аптеки окружного госпиталя. Она и здесь была заведующей аптекой Краснодарского, улица Горького и Красной угол. Они с братом еле-еле успели эвакуироваться. Немцы уже на подходе, а они на эсминце уплыли из Новороссийска. Потом, через Грузию, окружным путём добрались до Новосибирска. Перед эвакуацией никто у матери аптеку не принимал, она требовала – примите аптеку! Один умный человек ей и говорит: «Да брось ты! Немцы завтра здесь будут, примут! У тебя сын и муж на фронте, и ты сама – еврейка! Чего ты сидишь тут, чего дожидаешься?!» Ну, она бросила всё и с братом уехала.

– А какое у Вас было к немцам отношение?

– Конечно, ненавидели мы их сильно. Знал я, как они относились к евреям, поэтому никакого другого отношения и быть не могло. Но когда мне однажды попался пленный немец, я не смог его взять и застрелить – рука не поднялась.

– А с мирным населением?

– С мирным населением – нормально. Мы мирных немцев не трогали. Когда война закончилась, я жил в одном частном доме, у двух немецких старушек. Хорошие такие бабушки. Они нам готовили еду и как своя семья для нас были. Ну а с молоденькими немками… бывали иногда дела. По-разному было, но, конечно, мы не вели себя так, как немцы с нашими женщинами на нашей территории.

Вот после Польши прошли мы через Германию, вышли на юг Германии. Я все так же – командир батареи. Наконец в боях на границе с Чехословакией меня ранило еще один раз, пятый, в день моего рождения 23 апреля. Пехоты уже почти не осталось у нас там, воевали танками, самоходками и орудиями. Меня назначили начальником артиллерии заместо погибшего. И передали нам самоходные 152-миллиметровые батареи. Там, на границе с Чехословакией, укрепления были, которые чехи строили. Со стороны Чехословакии немцы находились теперь, а со стороны Германии – мы. И вот, однажды я подозвал командира батареи и говорю: «Смотри, «тигр» вылазит из-за дома. Выстрелит – и назад, выстрелит – и назад. Давай-ка ты пушечку свою самоходку, подкарауль его, пока он высунется»… И пока рассуждали мы с ним, с другой стороны улицы тоже «тигр» высунулся. И как плюнет прямо по нам, в тот самый угол дома, где мы стояли! Осколками снаряда и кирпича мне опять по рукам, по ногам, снова меня всего посекло. Опять меня отправили в медсанбат, неделю пролечился и говорю: «Всё, я пошел воевать». Командир медсанбата другом моим был, с нашего полка. Говорит мне: «Лежи! Война кончается. Мало тебе?! Хочешь, чтобы тебя убили?!»

Не послушался я его, сбежал из медсанбата. Боялся, что без меня война закончится, а я этого не увижу. И получилось, что закончил я войну в Праге.

– Брали ли вы у немцев трофеи? Те же пресловутые часы. Кстати, а перед войной у Вас часы наручные были?

– Нет. Или были, большие какие-то – плохо уже помню. В конце войны обзавелся часами…

Дело было в Чехословакии. Дошли мы до одной речки. Немцев нет – они отошли за ночь. Был приказ за ночь расстрелять все боеприпасы, и мы из миномета шмаляли так, что аж краска на нем пооблезла. Утром наступила тишина. Разведчики поплыли – немцев нет. Командир говорит (а у меня мотоцикл был трофейный), надо посмотреть вдоль берега, где мост целый есть. Проехал я километров 12, отыскал мост. Вернулся, а с нами ведь пехота была – пока-то через мост все переберутся! И вот, значит, я, мой ординарец, начальник разведки Коля Худяков (у него трофейная легковая машина была) и его ординарец переехали через этот мост и помчались. Там были прекрасные асфальтированные дороги, и поселочки, один за одним буквально. Смотрим – идет немецкая колонна, примерно с роту, не меньше! Мы догоняем ее: «Хальт! Хальт!», то есть «стой!» Они от нас туда, а мы повернули их назад. Представляете себе? Рота! А мы вдвоем! Они повернулись и пошли навстречу нашим (а до этого хотели американцам сдаваться). Я вот потом думал: они же могли хлопнуть нас, да и всё! Потом мы еще одну колонну догнали, поотбирали часы и тоже развернули назад. Часов были полные карманы. Помню, сел я в машину, а они у меня выпадают. Полно было трофейных часов…

Потом заехали в один населенный пункт, а они там кричат нам: «Наздар! Наздар!» Чехи – прекрасные люди! Начальник разведки вышел поговорить с чехами, а я взял, сел за руль (на машине я тогда не ездил, только на мотоцикле), и передним правым колесом ударился в стену! Крыло погнулось так, что аж колесо прорезало. Начальник разведки прибежал – мать-перемать! И смотрим – такая же машина примерно стоит. «Вот, – говорит мне, – возьми! И исправишь» А нам надо ехать… В общем, забрали у чехов машину и вперед! Потом, через некоторое время, этот чех пожаловался: мне бросили поломанную машину, а мою забрали! Так вот мы на машине на этой въехали в Прагу 9-го. Там целый день пошатались, побродили, потом думаем: надо же где-то полк искать? А он как двигался, объявили уже победу, ну и свернули в лес, разбили там лагерь. Мы едем назад – нет полка и всё тут! Потом кое-как разыскали. Командир полка – мат-перемат! Трибунал! Сейчас же отвезти машину, отдать этому чеху! Все грозился, грозился, но все равно ничего нам не сделал. А я же был начальником артиллерии, и у меня пушка отставала: где-то колесо отвалилось. Командир кричит: «Пушку потерял! Ищи!» Я поехал, отыскал эту пушку… В общем, чудеса были!

– А как вы узнали, что война закончилась?

– А вот так и узнали! Стреляли всю ночь, мы не знали еще, а утром узнали, что война закончилась. Вообще, они же 8-го все подписывали. А нам приказали расстрелять все, мы и расстреляли. Потом приказали перейти и преследовать. Пока мы со склада подвезли себе мины, время потеряли. (Что имеется в виду? М.б.: А нам приказали уничтожить всех, кто ещё оказывает сопротивление и преследовать тех, кто пытается скрыться. Но, пока мы со склада подвезли себе мины, время потеряли.) А они, эти власовцы все, бежали сдаваться американцам.

После войны нашу дивизию нашу расформировали. Меня оставили в Камерах (?! *не расслышала* - м.б., в Карловых Варах?), год еще там служил. Был командиром учебной батареи, готовил минометчиков. Потом окончил Академию… Получается у меня всего – 32 календарных года службы. И в звании полковника в 73-м году я уволился.

Вот так сложилась моя военная карьера. В марте 42-го – младший лейтенант, в январе 44-го – капитан, а в 48-м, в Академии, был уже майором. А потом мне сказали: «Очень быстро растешь, шибко молодой», и притормозили.

 

– А не по пятому пункту притормозили? Не по национальности?

– Я хотел об этом сказать, да вот постеснялся. Я еврей, и это, конечно же, повлияло. Там, вскоре после войны, уже начались поиски новых «врагов народа», дело «врачей-отравителей». Потом создали Израиль, в СССР приехал израильский посол Голда Мейр. А эти наши старые евреи, значит, платья таскали (м.б., имеется в виду, что-то типа: в национальные костюмы стали рядиться?), а это Сталину не понравилось. И запретили нас, евреев, посылать служить за границу, значит, стали притормаживать. Так меня везде по два срока и протянули. Ведь все эти маршалы… В 44-м году они были такими же капитанами, как и я! Но они дослужились до маршалов, а я – нет. Ну, хоть полковником сделали, и на том спасибо. Я полковника в 65-м году уже получил.

– А на фронте с такими проблемами сталкивались?

– На фронте – нет! На фронте все воевали и все были нужны. Про евреев иногда говорят: «О, эти воевали за Ташкент!», но ведь в Ташкент эвакуировались только старики да женщины. А евреи были замечательными вояками! И многие из них ведь стали генералами. Во время войны все были нужны, да! А когда война закончилась, тут и началось…


Интервью: А. Драбкин
Лит.обработка: М. Свириденков


Читайте также

Нигде так, как на войне, человек не нуждается в тесной дружбе и товариществе, даже солдатский котелок рассчитан на две порции супа. Шинелью можно двоим укрыться, плащ – палатка на двоих. Если лежишь раненый, то затащить в затишье, принести поесть, подать попить может друг. Друг на войне – это жизнь. У меня, за мою военную службу, в...
Читать дальше

В субботу, 21 июня, нам выдали аттестаты, тогда аттестаты назывались дипломами, а в воскресенье мы, как взрослые, поехали в лес и там нам сообщили, что началась война. В нашем классе было 14 парней, причем четверо старше нас, ветераны Зимней войны, им где-то 20-21 год был, так мы, когда услышали про войну, сразу все записались...
Читать дальше

Сталинград был красивый город, мы его успели немного посмотреть до того как его разрушили... А потом был налет 23 августа... Позиции моего моего взвода находились у одного из многочисленных оврагов, мы бросились в окопы, и хотя бомба разорвалась на другой стороне оврага, но меня полностью засыпало землей... Нас откопали, и хотя...
Читать дальше

Нашему полку было приказано провести отвлекающую атаку. Начались тяжелейшие бои. Дивизия почти вся полегла, потом подошла другая, которую мы как минометчики поддерживали. Понимаете, мы тут и не могли прорвать вражеские позиции, имитировали8. Показывали немцам, какие русские глупые. Через реку вплавь солдаты переплывали много...
Читать дальше

Например, наступает вражеская пехота. Кидают мины в ствол, а я, например, наводчик - я доворачиваю. Первая мина взрывается тогда, когда шестнадцатая вылетает из ствола - такая скорострельность! А мина каждая поражает на открытой местности лежачих - в радиусе 18 метров, стоячих - 36 метров. Разброс мин - 30 метров. Я могу одним...
Читать дальше

Наша задача состояла в том, чтобы определить населенные пункты по маршруту движения для организации ночлега и размещения боевой техники и лошадей. Нам был выдан сухой паек на сутки. Найдя подходящий район, мы ожидали прибытия полка. Прошел день, второй, третий… Есть нечего. Так мы стали нахлебниками хуторян. При этом...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты