Афанасьева Нина Федотовна

Опубликовано 11 февраля 2012 года

14118 0

 

– Меня зовут Афанасьева Нина Федотовна, в девичестве Соловьёва. Родилась я в Москве, в Сокольниках. Папа работал на Казанском вокзале телеграфистом. А он был, как говорилось, передовик во всём, и когда был "призыв", на железную дорогу – станции новые открывали, нужны были дежурные, - папа уехал. Мне исполнилось 4 года в 1928 году, когда мы уехали на Приуралье, на станцию Юрга, где он работал дежурным по станции. Тогда между станциями большие расстояния были, а железная дорога была однопутная. В 30-м году открылась станция Сюгаил. На ней - считай в лесу - мы и жили с 1930 по 1938 год. И ничего! Жили - радовались – света у нас не было, были лампы, были свечи, вот так! Но ничего, жили активно! Папа играл на гитаре, на балалайке, на мандолине. Клуба у нас не было: раз в меяц к нам приезжал вагон-клуб, и мы всё сами организовывали. А так как заниматься нам было негде, - папа нам разрешал заниматься в "третьем классе", - то есть в зале ожидания. Мы и ёлку там проводили, наряжая ее самодельными игрушками.
В 1938 году произошло крушение. Хоть и не на дистанции папы, но его уволили. Он сказал: «Тридцать три двери пройду, а правду я найду». И вот он уехал. Пошел к Кагановичу, который тогда был Министром путей сообщения. Ему удалось добиться восстановления. Его назначили начальником большой станции Вятские поляны, но мама уговорила его отказаться, – потому что всё время за него опасалась. Он уехал на Кавказ, и нас забрал туда. Но мне пришлось вернуться, потому что мне климат не подошёл. А папа заболел там бруцеллёзом, и тоже вернулся. Вскоре его положили в больницу, и в 40-м году он умер от бруцеллёза.
В 40-м году я закончила 8 классов. Я жила в Кизнере, - в то время это было село, а не город. Учительницу 4-го класса нашей школы на самолёте вывезли в город Ижевск на операцию. Класс остался,  я была в этом классе пионервожатой с 3-го класса. Меня наши директора Михаил Григорьевич и Пётр Фомич попросили, чтобы я стала заниматься с ними. А у меня положение было такое: папы нет, денег нет, мама не работает. Ну я и согласилась и целую вторую четверть вела уроки.. С утра я сама училась в 9-м классе, а после обеда преподавала.
Уже после 8-го класса я ездила пионервожатой в лагеря, зарабатывала. За две смены, я помню, получила 320 рублей. В 1941 году я закончила 9-й класс и опять поехала в лагерь работать. В воскресенье 22 июня был прекрасный день. Всё ничего, и вдруг начальник лагеря в восемь часов утра на линейке объявляет: «Война». Когда была война с финнами, у меня ещё папа жив был, я ходила в военкомат, просила, чтобы меня тоже взяли на фронт. А мне ещё 16 лет не было! Меня спрашивают: «А что ты умеешь?», - говорю: «Я знаю хорошо азбуку Морзе, я Ворошиловский стрелок» Они посмеялись и говорят: «Вот подрастёшь – тогда и пойдёшь. Но если войны не будет – выйдешь за военного замуж, и будешь с военным».
29 июня я уже в город поехала, - и сразу же в военкомат. Меня опять спросили, что и как. Я им опять объясняю, что я Ворошиловский стрелок. Мне сказали: «Ну, ещё подрасти хотя бы до 18 лет. И не ходи, пожалуйста, нам не мешай». А потом говорят: "Если ты ещё хочешь, то можешь медиком пойти". А я этого не знала ничего, честно. Но тогда курсы месячные открылись по оказанию первой помощи на фронте, и я сразу же на эти курсы пошла! Закончила их и в сентябре опять пошла в военкомат. Мне опять сказали: «Не мешай!» В это же время из Ижевска в Малую Пургу перевели пединститут. Ну, я подумала, и пошла в институт сдавать экзамены. Я сдала, потому что никого и студентов-то не было – всю молодёжь позабирали. Так я стала учиться в пединституте. Первый курс закончила в 42-м году, мне уже было 18 лет. Я опять иду в военкомат, - но они подумали и говорят: «Пока женщины нам не нужны». Вот так вот! От института нас послали в колхоз. Там два месяца, от зари до зари мы работали Отработала, - думаю, никто меня не упрекнёт, что я вроде бы сбежала с этой работы, - и сразу в военкомат. Тут, конечно, мне они дали повестку. Брат мой (он моложе меня на полтора года) к этому времени уже погиб. Он сбежал на фронт в 41-м году, его вернули домой, а в 42-ом он опять сбежал. Зять мой был политрук батальона: его забрали, и он погиб в феврале, трое малышей его остались. Я боялась маме говорить, что ухожу. Я попросила: «Не говорите маме, что я добровольно ушла в армию, скажите, что призвали меня как активную комсомолку. Иначе маме совсем будет плохо»...
С района призвали много девушек, а нас, городских, только три было: я, моя подруга, которая тоже училась в институте, и ещё одна. Мы ушли добровольно, а остальные девчонки – по призыву. Неделю нас везли в эшелоне, и они всё время ревели, ревели, ревели!  Правда, у них были котомки с пожитками, взятыми из дома. Там у них были и яйца, и мясо, и овощи, – всё. А у нас-то ничего! Дали нам на три дня по хлебной карточке хлеб, да луковицу … Мы втроём голодные были! Но я не растерялась, я знала, что делать. Я на остановках ходила к военпреду и получала продукты - или селёдку, или колбасу, хлеб, сахар, свечи давали нам. Давали и дрова, но у меня в вагоне был уголь. Так что  мы ехали в тепле.

 

Другие войска сержант Афанасьева Нина Федотовна

И вот привезли нас в Серпухов. Сначала прошли карантин. Ну, думаю, куда меня теперь направят? Оказалось, что это женский запасной стрелковый полк. А я подняла бучу, говорю: «Я не хочу. Меня давайте или в лётное, или в танковое». Помню, подошёл ко мне капитан небольшого росточка, стал со мной беседовать. А одета я была так: носила шлем лётчика, и железнодорожный костюм. Он говорит: «Ты как Анка-пулемётчица!» А мы тогда так любили Анку-пулемётчицу из Чапаевского фильма-то – это что-то!… Он говорит: "Так и так, давай осваивай пулемет!" Тут я согласилась. Распределили меня во 2-ю пулемётную роту пулемётного батальона. Командиром полка был пожилой уже подполковник Никулин. Ну, это он для нас в то время, пожилой был, - может, сорок с чем-то лет. Нам же всем по 18! Сначала у нас все командиры отделений были молодые ребята. И командир взвода – тоже мужчина, командир роты – тоже мужчина, и старшина мужчина. Мы, рядовые, - все одни девушки. Наш батальон состоял из двух пулемётных рот (1-я и наша 2-я), роты автоматчиков и взвода  ПТР. Жили мы в кирпичном здании бывшего училища на третьем этаже. Нары двуярусные, и ни света, ни воды, ни тепла, – ничего нет. Вот так мы стали в этом доме жить. Трудно было неописуемо! Физподготовка, строевая, тактика, матчасть… Ой, я вообще не знаю, как всех этих девочек учили! Зима началась, а мы в юбках! Нв занятиях по тактике, где-то по снегу ёрзаешь, ёрзаешь, всё в снегу. Пока придёшь на обед, у тебя всё растаяло: юбка мокрая, штаны мокрые, чулки мокрые. Вышел после обеда – всё опять замёрзло, у тебя колом стоит. Пока ты идёшь – ляжки в кровь сотрешь! Мороз же – оно застыло, а попробуй, скажи! Если я скажу, то обвинят: "Ты специально это делаешь, чтоб тебе не ходить на занятия". Вот так-то было!
Через месяц мужчин-командиров отделений убрали, и я стала командиром 1-го отделения 1-го взвода. Ровно месяц – и мне уже дали "сикелек" – треугольничек ефрейтора. Через два месяца мне присваивают младшего сержанта и убираются вообще все мужчины, кроме командира взвода. Я уже занимаю пост помкомвзвода. Через 3 месяца мне опять присваивают звание. Старшина был пожилой мужчина, но и его убирают. И меня ставят старшиной роты. Я, конечно, в слёзы, в рёв, - а кому это покажешь? Думаю, принять –  сто человек, два взвода: по 48 человек во взводе. Это столько тряпок разных: и трусов, и лифчиков, и всё… Правда командир – старший лейтенант Горовцев из Ленинграда, меня поддерживал. Он уже был на фронте, был ранен, и вот его прислали. Он был очень хороший человек.
Ну, приняла я роту. Называть меня стали «старшинка». Я, конечно, обращала внимание только на оружие и боеприпасы: это у нас основное, а тряпки – это так. А когда сдавали имущество, оказалось, что не хватает наволочек 80 штук, не хватает лифчиков, не хватает там ещё чего-то. А всё это вешается на командира, все эти остатки! Ну, выкрутились…  
Быстро я стала "отличником учёбы". Таких нас было трое: я, Ермакова с 1-го взвода, и ещё  одна. Кроме того я активно занималась самодеятельностью. Организовала танцы. Но главное – учеба.  Пулемёт Максим мы собирали и разбирали вслепую, на скорость… Девки, особенно деревенские, голодные были! Они всё-таки привыкли дома кушать много, у них овощей полно. Мы-то, городские, за войну, за 41-й год привыкли к нормам - нам ничего, а они обычно меняли сахар на лепёшечки. Гражданские приходили к части, сахара у них нет, – и вот они кусочек сахару меняли на лепешечки, - ну вот такая с ладошку лепёшечка. Три кусочка – три лепёшки. Хоть чуть-чуть сытнее!
К весне 1943-го мы уже где-то 3-4 месяца отзанимались, всё познали, сдали, и вот  отправка на фронт... А я, конечно, осталась как старшина – готовить новый набор. Опять все сначала...
А в июне-июле месяце у меня был тяжело ранен командир. Когда я приняла оружие, боеприпасы, получилось так, что одна ручная граната была без ручки. Как-то приходит ко мне командир роты Горовцев и говорит: «Старшинка, дай-ка корпус гранаты, и ручку». Пять офицеров собрались и решили бросить – сработает она или не сработает. Ушли на то поле, где мы занимались. Командир бросил – не взорвалась она. Ну, постояли-постояли, пождали. Он пошёл, поднял ее, только замахнулся снова бросить, – она взорвалась, и ему оторвало правую руку.
Нам прислали нового командира роты – Байкова. Этот Байков имел свой мотоцикл, в Москве у него была женщина или жена, – не знаю кто, - и он обычно вечером уезжал на мотоцикле. Скажет: «Старшина, я всё!» Он мне достал тридцать штук увольнительных, – нам их всё-таки давали, – и я по увольнительной к Горовцеву каждый день ходила в госпиталь, проверяла. Он был в плохом состоянии. А однажды пришла туда, а мне говорят: «А он хотел повеситься», - «Как повеситься?», - "Бинт привязал к кровати, значит, а сам сошёл, бинт натянул..."  - «Почему?» Он мне отдал письмо от жены. Он ей написал, что у него нет правой руки, а она от него отказалась. Как он переживал!.. А он жил на частной квартире и была у него хозяйка Варя, которая работала в кинотеатре вахтёром. Муж у нее погиб, она жила с сыном шести лет. Мне тогда самой было 19, а я уже соображала… нельзя дать человеку погибнуть! Я к этой Варе, и говорю, что вот так, вот так... Всё ей это дело рассказала, - думаю, пусть она ходит. Может, он и останется? Раз жена бросила – куда он теперь? Он очень грамотный человек, он был финансист и, думаю, без правой руки он может преподавать.

И потом вдруг я попадаю на гаупвахту на пять суток! А попала как… Начальником штаба был старший лейтенант Борис Шестерёнкин. Он на два года всего-то старше меня,. И вот он стал, как говорится, предъявлять претензии ко мне, без конца ко мне приставать... А я говорю, что я шла на фронт не для того, чтоб замуж выходить или любовь какую-то крутить, я воевать пришла! Когда у меня командиром был Горовцев, тот ему всё время говорил: «Оставь старшину! Не трогай её!» а при новом командире начштаба распустился совсем, стал без конца ко мне приставать. Я его послала на три буквы.  А он мне: «Пять суток». Я развернулась, и говорю: «Слушаюсь, пять суток!» Вот и всё. Пришла к командиру роты (уже женщины пришли командирами рот): «Пять суток гауптвахты» - «За что? Почему?» А я только: «Возьмите направление», - а сама сняла ремень, сняла погоны, всё уже. Иду в роту и говорю: «Девчонки, берите винтовки – меня на вести гауптвахту». Ну, все как с ума сошли: "Как это? С чего?!" У нас была такая Баранова, и я вот ей говорю: «Пошли». А она в слёзы. Я говорю: «Приказ есть приказ. Бери винтовку!» Командир роты сходила к начштаба, взяла у него направление, выписку, и повели меня на гауптвахту. Гауптвахта была в землянке. Привели туда, а там 18 девушек сидит! Две комнаты в землянке, но окна только наверху есть. Вечером писарь мне несёт подушку и одеяло. Она суёт их вечером мне и говорит: «Шестерёнкин прислал», а я говорю: «Подушку и одеяло отнеси ему назад и скажи, пусть он под жопу себе положит». Я тогда настырная была! 23 августа давали салют – освободили Харьков. В это время Вера Крылова организовала женскую добровольческую бригаду, которая квартировалась в Очаково. Эта Вера Крылова была знаменита – в 41-м году о ней была заметка в «Комсомолке»: «Девушка с зелёными ленточками». Она из окружения вывела батальон, не потеряв ни одного человека. И, конечно, она была принята Сталиным, и по её инициативе организовали вот эту женскую бригаду. Командир бригады был Александров, она была его заместителем по строевой. Очень красивая девушка! С длинными волосами, косами. В эту бригаду я и попала.
И вот мы уже погрузились в эшелон: осталось только лошадей погрузить. Мы сидели, ждали, и вдруг приказ: «Немедленно освободить все эти вагоны!» Ну, конечно, мы все растерялись: "В чём дело?" Оказывается, в Туле поймали связную вот этой Верочки нашей с немцами. Она всё это рассказала: куда она едет, зачем едет и почему едет. Оказывается, эта Верочка – враг, немецкая шпионка. У Серпухова был чуть ли не единственный мост через Оку. И вот наш эшелон должны были взорвать на этом Серпуховском мосту. Это знаете сколько было бы жертв?! Нас вернули в бараки. Наверное, неделя прошла, и бригаду отдельно по батальонам стали отправлять на разные фронта. И вот наш батальон, 2-й отдельный пулемётный батальон, попал на 2-й Белорусский фронт. Это было зимой. Нас, конечно, тут одели - шубы, ватные брюки. Пошли воевать… и в окопах ночевали, и если села освобождали, то где-то и в банях спали.
Я шла на фронт только с гордостью, без слёз и без жалости. Но представьте, как нам было тяжело: слева – противогаз, справа – сапёрная лопата на ремне. Дальше: у тебя вещмешок, да, спреди две гранаты, патронташ, в карманах две "лимонки". Вот с таким грузом всё время походить, зимой?! А у нас еще и  пулемёт! Ну, зимой мы его на лыжи ставили, можем за собой тащить. А летом, хочешь-не хочешь, делили на три части. Я, как командир отделения, станок носила. Второй номер, Маша Конюхова, она несла корпус, а третья несёт щит, в котором 8 килограмм. А остальные девчонки отделения несут вот эти коробки с патронами: 250 патронов в ленте – они тоже тяжёлые! Каково вот так вот походить? И ещё скатка у тебя! В конце войны я прибыла в батальон и рассказала, что я грузчиком работала, и все стали обсуждать: девчонка, вроде, молодая, интересная  - и грузчиком работала. Не поверили! Был такой Шлепнёв, кладовщик. Он услышал: «Кто? Кто?» - "Да вот, - говорят, - сержант приехала. Такая молодая, а говорит грузчиком работала. И, мол, рассказывает, что у неё и ребёнок, и она замужем". А он говорит: «Да, я могу подтвердить, что она грузчиком работала». Дело в том, что когда я пришла на склад получить продукты в свой гарнизон, он что-то писал. Нам выписали рис, а он говорит: «Сейчас, подожди, закончу». А я смотрю: стоят мешки с рисом. Я, значит, к мешку подошла, его за углы взяла, принесла к ларю и высыпала. А он глаза вытаращил: как же так? А рис, он не очень тяжёлый. Ну, может, килограмм 30-35, потому что если бы было 50, я бы, может, и не смогла его поднять, - а этот я запросто. Вот так!
Пулемётчиком я была ноябрь и декабрь. Где-то в конце декабря или начале января меня контузило. Мы за пулемётом сидели, и недалеко слева взорвался снаряд. Я попала в полевой госпиталь. Две недели отбыла там. Там пришлось помогать раненых грузить, разгружать, отправлять – вот такие вот в полевом госпитале порядки. Вернулась обратно. А вскоре приказ Сталина: «Всех девушек с передовой снять». И нас снимают, переводят в войска НКВД. Дали задание зачищать освобожденную территорию. Это ещё хуже, чем быть на передовой! Этим мы занимались до мая.

В Ярцеве были изменники Родины: секретарь районного комитета, прокурор и следователь, которые работали на немцев. Но немцев-то погнали, а эти остались, спрятались где-то в лесу. Жена следователя рассказала в комендатуре, что приходил муж за продуктами. Нам дали задание прочесать лес в полутора километрах от Ярцево. Подошли к лесу, разошлись цепью. Прошли немного по лесу и кто-то почувствовал дымок. Командир взвода  приказала залечь. Длинноногую Валуйских послали сообщить в комендатуру, а нам сказали, чтобы мы, женщины, не занимались этим делом, что тут подойдёт мужской отряд. Они быстро появились: трое ребят. Как они тихо подошли! Быстро нашли землянку и перекрыли дымоход. Все трое выскочили из этой землянки. Ну, их тут же похватали. Вскоре их судили. Вызывали двадцать восемь свидетелей, которые рассказывали, как они издевались над нашими. И присудили их к смертной казни через повешение. Тут же построили недалеко от нас виселицу. Помню, как их вешали – два были здоровые, а третий худой такой… Они старались опереться ногами, чтобы не погибнуть! Дощечку им повесили, что они предатели, и автоматчиков из наших поставили охранять, чтобы трое суток их не снимали.
Когда мы Духовщину прочёсывали, тут вообще ни одного дома не осталось – одни трубы, печные трубы. И снегу полно, и всё заминировано, заминировано, заминировано! Овражек был такой небольшой: смотрим, - следы. И мы решили по этим следам пройти. Прошли, спустились. Там три землянки. В каждой землянке по 18 человек, а то и больше. Старики, женщины, дети. И, конечно, голодные, – у них нет ничего. Вот что у нас было, весь запас свой, мы им отдали.
Где-то уже к концу мая опять приказ: «Девушек всех отправить на восток». Мы, конечно, пока не знали об этом. Нам только сказали сдать оружие, - и дали месяц отдыха. Вот так! В июле мы поехали. Куда нас везут? Привезли нас в Иркутск, в 29-ю дивизию железнодорожных войск. Нас накормили, а потом разделили: часто оставили в 67-м полку, а часть отправили в 68-й полк за Байкал. Вот и я попала в 68-й полк.
Сначала нас отвезли в тайгу на заготовку голубики. За десять дней мы пять бочек и 20 ведер насобирали. Потом приехала машина, забрали нас, и уже всех распределили – кто на Четинку, кого в гарнизоны… А я осталась одна. Опять, думаю, к чужим! Вы знаете, привыкаешь к своим девчонкам, - и потом, мы с миномётчиками не знались, - пулемётчики есть пулемётчики.
Вечером меня забрали, и один офицер повёз на поезде. Привёз он меня в гарнизон Маковеево. Тогда японцы зашевелились, а всех мужчин уже поснимали с гарнизонов. И нас, женщин, поставили всё охранять. Вот была там водокачка. А водокачка тогда – это важный объект. Потому что паровозы без воды не пойдут. Большие казармы, женщины мне незнакомые, - офицер представил меня: «исполняющая обязанности начальника гарнизона». Ну, спасибо! Он уехал, а девчонки есть девчонки! Я говорю: "Жить нам здесь не день, не два. Грязно – мужчины были здесь, а сейчас наведём порядок, чистоту и будем жить". Ну, действительно, мы всё сделали, навели мы там порядок. У нас порядок, дисциплина, всё хорошо было. Вскоре меня перевели в Хилок начальником гарнизона, который охранял правительственную связь. Я со своего гарнизона забрала Катю Малькову, - а с других гарнизонов сержанта Любу Челпанову, Асю Севастьянову, – ну, каких я знала, серьёзных девушек. Мы заменили мужчин. И на этом посту до до ноября месяца 1945 года. В мае, в День Победы, в два часа мы менялись с Любой, и я даже не успела лечь, уснуть, - как она закричит: «Девчонки, победа!!!» Все соскочили, все обрадовались. Ну, думаем, нас скоро будут демобилизовать. Май проходит, июнь проходит, июль проходит, август... Но в августе началась война с Японией, - значит, не жди, чтоб нас демобилизовали. Но хорошо – 3 сентября закончилась война с Японией. Только в конце октября пришел приказ о том, что нас будут увольнять. А я выхожу в это время замуж! Моему мужу дали отпуск. А когда ему дали отпуск, он заявил о том, что он не один, - у него есть девушка. Кто такая? Он говорит: «В Хилке, Соловьёва». И меня вызвали. Через неделю мы пошли, зарегистрировались с ним в Чите, и уехали. А потом я вернулась, и до октября 47-го года жила в Читинской области.

– Какая одежда у вас была во время войны?


– Сначала нас одели в юбки и гимнастёрки, но нижние рубахи были мужские. В 43-м году, в январе или феврале, нам форму поменяли. Мы все гимнастёрки своими руками переделали на новый фасон. Зиму мы промучились, а к весне дали нам ватные брюки и валенки. Тут уже всё тает, - и вот представьте себе: мы в этих ватных брюках и в валенках. По снегу и ёрзаешь, и бегаешь, – всё мокрое. А сушить-то где? Негде! В коридоре поставили 20-ведёрные бочки, верёвок навязали, и вот таким образом всё-таки сушились. Мы, сержанты, дежурили по батальону, чтоб ночью к нам мужчины не заходили.

– Ботинки с обмотками были или сапоги?


– Нет, ботинки. Сапоги! Девушка носит 35-ый размер, а сапог – 40-й. Вот так вот! Представьте: она идёт, у неё сапоги болтаются, и шинель. Ну, шинель можно и обрезать, а сапоги как? Что там! Света не было! Позже мы сделали себе освещение: брали гильзы большие, наливали керосин, отрезали от шинели полу - и вот у нас коптилось. Хоть какое-то освещение было.

– Вши были?

– Ой!.. про это и говорить не хочу. Столько было! Столько было! Хотя все были подстрижены под мальчика. Я не знаю, откуда, и куда они потом у нас делись уже. Это невозможно представить: вот сидишь - ползёт! Гниды, вши, – всё было! А вот эти рубахи нам давали – все в гнидах… Они же как стирались? Тогда же порошков таких не было, и не гладились же ведь ничего. Вообще даже вспоминать жутко… Столько их было, вшей! Как их не будет, если не мылись?! Если негде было мыться! Особенно на фронте…Нам делали уколы, и мы женщинами не были. Мы не имели менструаций больше года!

– Может это от нагрузок, а не от уколов?

От уколов! Делали специальные уколы. Вот у меня в доме живёт участница войны, она говорит: «А нам таблетки давали». Почему в роте 80 наволочек не доставало? Хоть и давали вату, и что-то ещё, но не хватало. Вот наволочки и рвали. А потом сделали укол, и тут-то уже ни у кого не было. Честно говоря, мы думали, никогда уже не будет, наверно. Но когда приехали на Дальний Восток, жизнь началась нормальная: смотрим, одна заулыбалась, приходит, говорит: «Слушай! У меня революция! У меня революция!!» Слава Богу! Значит, ты ещё женщина! А сколько осталось бездетных... У нас Маша Савченко бездетная, Люся Лехмос бездетная, Тося Улина бездетная, Оля Москвина бездетная – это я про тех говорю, которые в нашей роте были, пулемётчики. Фая бездетная… Вот как! Получилось, что они остались бездетными, воспитывали чужих детей.

– А какие-то послабления в критические дни?

– Попробуй! Ничего не было!  У меня, вот, например, из отделения сбежала одна ивановская. Она была у меня на занятиях и говорит: «Сержант, я заболела». Я говорю: «Хорошо, иди в санчасть». Прихожу в обед – её нет. Значит, в санчасть ушла. Вечером приходим опять с занятий – её нет. Я тогда в санчасть, а фельдшер говорит: «А у нас такая не была». Командиром взвода был Панков, - ну, я ему и докладываю. Он поднялся к командиру роты, и на следующий день за ней поехали. Приезжают, а она на печи дома. Вот так! Она говорит: «Я не могу. Тяжело». Её привезли и посадили на гарнизонную гауптвахту. А гауптвахта находилась в бывшем женском монастыре в Серпухове. Неделю она там пробыла, приехал суд. Прямо у нас в клубе в полку дали ей 7 лет с заменой штрафной ротой.
Послаблений нам никаких не было. Нам было хуже, чем мужчинам. Но я ни разу не сомневалась правильно ли я сделала, что пошла в армию. Я всё время гордилась, что я в армии, что я на фронте боролась! Я всё время гордилась этим. И сейчас горжусь!

Хотя если честно говорить, то на Дальнем Востоке  мы жили очень хорошо! Во-первых, питание было совсем другое и почему-то категория выше: нам на фронте хлеба давали 700 грамм, эти брикеты гречневые, или пшённые – и всё. Потому что то кухня приехать не может, то её разобьют.  Брикет погрызёшь, вроде бы и ты сыт. А когда мы несли гарнизонную службу, то мы  обеды сами себе готовили.  Продукты были всегда хорошие. Нам давали табак по 12 пачек в месяц. Когда нас сняли с фронта, почти все бросили курить. На передовой мы курили, потому что там холод, голод. У нас, наверно, оставалось курящих, ну, человек пять изо всей роты. Так мы эту махру меняли на молоко. Рисовая каша у нас была на молоке! Кроме того когда мы только приехали, нам прислали Караохова из Читы с лошадью, - он у нас неделю жил, и мы ездили за дровами на зиму. В первую поездку мы увидели диких козлов. У нас была такая Стюрка Валуйских, с Вологды. Мы с ней на следующий день поехали, взяли винтовку, - и убили козла. Значит, у нас килограмм 20 мяса есть! Был и еще источник продуктов. Некоторые эшелоны сопровождали наши ребята с батальона. Однажды получилось так, что на платформе с мешками с горбушей холодного копчения стоял наш парень. Он крикнул нашей девушке: «Часовой, часовой, дать рыбки?». А ему что, жалко что ли? Она естественно согласилась. И он два мешка килограмм по двадцать пять каждый нам бросил… Да, в последнее время мы жили хорошо…

– Как вы считаете, женщин надо было призывать?

– Я считаю, надо было, но не всех! Тех, кто желал, кто хотел – надо призывать, потому что от них будет толк! А тех, кого силой призвали, она будет избегать всех тяжестей, трудностей. Вот были, например, у нас в полку соревнования. Там и бег, и  гранаты метать, и прыжки в длину, и прыжки в высоту. И вот были девочки, которые не могли. А мне же хотелось, чтобы моя рота была впереди, - как же так?! И я за них выступала. То гимнастёрку чью-нибудь с такими погонами одену, то гимнастёрку сниму. То пилотку надену, то берет (я ходила в пилотке, а береты не носила). Вот я за кого-то бегала, прыгала, всё делала, чтобы у меня моя рота не была последней.

А девки в запасном полку плакали всё время… Все время плакали! Валя Черепанова, командир 4-го отделения  боевая была, тоже добровольно пошла. Ночью света нет, мы пришли в казарму мокрые (портянки мы сушили под собой, застилали под простынь на первый-второй этаж нар, и спали на них). Слышим - плачут девушки. Она мне кричит: «Сержант, что делать? Слышишь?», - «Слышу», - «Плачут. Вот как их уговаривать? К одной подойдёшь, начнёшь говорить, вторая тут же заплакчет». - «Давай развлекать». Как их, ну как их успокоить?! - «Давай сейчас концерт им устроим». Мы с ней раздеваемся догола, ремень на голое тело, котелок подвешиваем (смеётся), гранаты подвешиваем, лопату навязали сапёрную, – это у нас всё было, – и начали с ней выступать на втором этаже нар. И смотрим, наши девчонки: одна поднялась, другая поднялась, потом как стали хохотать! Вот верите, нет – вот такое вот было! Не знали, как успокоить... Я вообще, никогда не плакала… Если бы  женщин оставляли в армии, я бы осталась...
Но вот были у нас чувашки. Они по-русски не понимают. Ей говорят «направо», а она кругом, ей говоришь «налево», - она направо повернётся. Не понимали они русский! Когда у нас организовали хозвзвод роты, я предложила Горовцеву послать туда чувашек. Тут они по-русски стали разговаривать, и всё у них стало нормально. Они возили со складов продукты в полк. Они везут морковку, капусту - смотришь, они мне морковку или несколько листьев капусты передадут. В запасном полку плохо было – началась куриная слепота. Зимой ночью если в туалет захотели, то строили человек по десять, чтобы друг за друга держались и ведешь вниз по лестнице. Они же ничего не видят! Потом опять поднимаешь их. Вот так вот было… Всё это нужно было перенести.

– А по беременности уезжали?

– У нас ни одной! Но были у нас самострелы, повешенья. Вот одна застрелилась на посту боеприпасов. Потом, у меня такой случай был: одна девочка очень боялась темноты. И вдруг наша рота пошла в гарнизонную службу. А я старшина – я обязана была проверить, накормить. И вдруг смотрю: плачет эта моя Надя. Я подошла: «В чём дело? Что такое?». А она прямо слова сказать не может: трясётся вся. Её распределили на пост боеприпасов в лес. А она мало того, что боится темноты, - да ещё как раз на этом посту недавно девчонка и застрелилась. Ну, мне жалко её. Иду и думаю: «Как бы чего не произошло, может, тоже так же застрелится?..» Говорю ей: «Надя, слушай меня, успокойся. Давай договоримся». Ей стоять с 12-ти ночи. Самой ночью! Я говорю: «Слушай, я заранее пойду, обойду и буду с такой-то стороны, запомни, тебя поменяют – я тебе дам знать «ку-ку». Знай, что ты не одна. Я с тобой рядом». Вот таким образом я просидела почти четыре часа под кустом недалеко от неё. А что делать? Вот так у меня было! А потом где-то уже светать стало, я опять тихонько-тихонько из леса вышла, пришла опять туда, а писарь мне говорит: «Где ты была?». Ну, я не стала говорить.
Или, вот, уже, скажем, война кончилась, уже дня два-три прошло. Мы тогда охраняли правительственную связь. Я пошла проверять посты. Меня никто не остановил. Я обошла, смотрю: моя часовая Варя Сучкова сидит  и спит. Я постояла-постояла, взяла, вытащила затвор, и ушла. Возвращаюсь, стукнула специально калиткой. Она соскочила: «Стой! Кто идёт?» Ну, пароль же нужно спросить. Я молчу, а она, значит, за затвор, - а затвора нет. Ох, что же с ней было! Что же с ней было! Это же подсудное дело. Ну, я подошла, конечно, на неё накричала, наругалась. Потом думаю: «Что я, отдавать что ли её буду, докладывать?» Война кончилась, а я её под суд?! Ей-то обязательно срок дадут. Но и мне, думаю, если я скрою, дадут за это дело. Я тогда ей говорю: «Ну, вот что. Чтоб ты язык свой прикусила так, что даже потом не говорила, когда демобилизуешься». А она ревёт невозможно. Ей ещё оставалось полтора часа стоять – я пошла, одну разбудила, говорю: «Варя заболела, давай». Она собралась, я её поставила, а эта ревёт вовсю. И так никому не сказали ни она, ни я.

– За войну награды есть у вас?

– Первую награду я получила в 1943 году - орден Отечественной Войны II степени. Уже в 44-м - I степени, третий орден Отечественной Войны я получила, когда 50 лет победы было. Ещё медали "За боевые заслуги", и "За Победу над Германией", и "над Японией". Как говорится, и на том и на другом фронте.

- А вот после войны отношение к женщинам-фронтовикам какое было?

- Плохое. От посторонних можно было услышать: "Фронтовая" или "фронтовичка". Лет пять после войны это продолжалось. Многие не говорили, что воевали, стеснялись. Я никогда не боялась и не стеснялась. Я сама себя не отдала мужикам, хотя меня один раз даже пытался летчик изнасиловать. Но нас учили драться. Летом я роту повела на Оку мыться-купаться. И получилось так, что когда искупались, собрались, я решила еще раз пробежаться: не оставили ли чего – полотенце, прочее. Я отстала. Шла по дороге, потом дорога свернула – и никого. И вот там ко мне подошел старший лейтенант, летчик. Он идет, разговаривает, я отвечаю. Всё нормально. И вдруг - раз! Он меня завернул в сторону и повалил. И начал… мне смешно стало, думаю: «Дурак-дурак, я сейчас с тобой так сделаю, ты потом будешь всю жизнь болеть!» Я тут повернулась, как дам коленками между его ног. Он на меня: «Сука!» А я вскочила, на мне сапоги были, сзади как дам ему ещё раз! И говорю ему: «Вот, ты будешь болеть всю жизнь, и будешь меня вспоминать, сволочь!» Не боялась я никого. Я знала, что меня один никто не возьмет.

 

 

Интервью и лит.обработка:А. Драбкин


Читайте также

Они сидели в засаде и нас поджидали. Мы устроили широкую облаву с собаками. Они удрали, но мы нашли их всех в лесу в землянке. Кричали им вылезать – бесполезно. Они в ответ начали стрелять. Тогда им в люк бросили три гранаты Ф-1… Вытащили двенадцать тел. Выяснилось, что часть из них стреляли друг в друга, чтобы не сдаваться. Убитые...
Читать дальше

Ни один не выпрыгнул... До чего упрямые черти! Сгорели. По-видимому, постреляли друг друга. Сколько мы не находили, приносили или привозили их трупы, обязательно лоб простреленный – сами себя убивали. Редкий случай, чтоб кого-то из них задержали. В основном только мертвых брали, а живьем редко. А то еще вначале ставили задачу...
Читать дальше

Каменный мешок, который никогда не отапливался, пол залит водой по щиколотку. Закрывали в карцер на трое суток, на хлеб и воду. Лечь было невозможно, и приходилось стоять на ногах три дня, без сна, опираясь на холодную стену. Мне это «сомнительное удовольствие» пришлось испытать.

Читать дальше

Недалеко от берега было село, от которого осталась одна хатенка, располагавшаяся на самой окраине. И там Брежнев размещался, он собрал политработников на совещание, также был приглашен командный состав, командиры частей, а я как руководитель группы чекистов. Брежнев давал установку, как помогать и сохранять бойцов, как...
Читать дальше

«Палили все время. На территории Польши ловили дезертиров, и не только поляков, но и своих солдат было полно. Всего было. Но столько времени прошло, что и не помнишь. Были стычки такие, многие были ранены, и убиты. Но мне, слава Богу, повезло, прошло все мимо».
 

Читать дальше

Перед началом операции по выселению какого-нибудь села командование  проводило переговоры с чеченцами, потом грузили их в вагоны и отправляли  в Казахстан. Например, наша рота не сталкивалась с сопротивлением  выселению, но вообще чеченцы достаточно сильно сопротивлялись  депортации. Во-первых, это очень...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты