Ганущак Василий Яковлевич

Опубликовано 21 июля 2016 года

4832 0

Родился я на севере Молдавии 14-го ноября 1923 года. Село Гинкэуцы Единецкого района, тогда эта территория входила в состав Королевской Румынии. Я был единственный ребёнок в семье. Мама рожала не раз, просто все умирали в младенчестве. Родился я маленьким и очень слабым, и мама рассказывала, что отец посмотрел на меня и сказал: «Уж если те умирали, то на этого какая надежда?..» Когда мне было лет пять, мама родила ещё Володьку, но и он тоже умер, хотя родился крепеньким. А мне вот уже 92 года исполнилось. Наверное, за всех них живу…

Пару слов, пожалуйста, о довоенной жизни.

Родители были самые обычные крестьяне-землепашцы. Хозяйство небогатое, но и не бедное – имели своей земли три с половиной гектара, одну лошадь, корову, держали птиц, свиней. С самых малых лет стал помогать родителям: пас коров, овец. Недалеко от школы у нас было 20 соток, так, когда осенью шёл в школу, то водил с собой корову на тот участок. А как подрос, постоянно стал ходить подрабатывать. Косил людям пшеницу, ячмень, тогда платили по 20-30 лей в день. Мы организовались, нас было шесть ребят, но все постарше меня. А меня брали, потому что я хорошо пел, голос красивый имел. И косил наравне с ними, даже лучше некоторых, хоть они и постарше. Я же с малых лет работал и привык.

Голод 1932-33 года помните?

У нас его вроде не было. А вот голод 1946-47 годов я перенёс на себе… Я же из госпиталя вернулся как раз в 46-м. Было страшно тяжело, очень много людей тогда умерло. У сестры отца тогда умер муж. От голода…

Сколько классов вы окончили?

Как раз перед войной я окончил 7-й класс. Учился неплохо, был среди лучших учеников. Больше всего любил литературу, потому что всегда любил читать, и читал много.

А как в вашем селе встречали Красную Армию в 1940-м году?

В основном люди были довольны, и встречали спокойно и радостно, потому что старшее поколение знало, какая жизнь была раньше. Но были, конечно, и недовольные. Некоторые даже ушли с румынами. Уехали наш сельский нотариус и заместитель примара. Они так и не вернулись. В целом за предвоенный год жизнь никак не изменилась, все работали в своих хозяйствах, колхозы ещё не начали организовывать. Единственная сложность была в том, что люди постарше знали русский язык, а молодёжь уже нет. Я, например, знал всего два слова – воший (вши) и хлеб. Лишь когда из армии вернулся, тогда уже всё понимал.

Помните, как узнали о начале войны?

Вот конкретного момента что-то не помню. Помню лишь, как мы боялись, глядя, на пролетающие самолёты. Но боёв возле нашего села не было, и фронт прокатился почти незаметно. За всю войну мы в нашем селе немцев даже не видели. Только румыны.

В оккупацию жизнь почти не изменилась. Только то, что евреев … не дай боже, что с ними случилось. В нашем селе жило несколько еврейских семей, так в какой-то момент их всех собрали, и на краю села расстреляли… Людей специально не собирали, но кто был рядом, видели весь этот ужас. Причем, там оказались некоторые ребята, так румынские солдаты давали им винтовку и предлагали: «На, стреляй!» И некоторые из пацанов брали и стреляли…

После такого, конечно, весь народ был страшно запуган. Все крестились – «доамне фереште…» (Боже упаси – рум.яз.) Но некоторые люди прятали у себя евреев. Например, Демьянов Яким, заметил, что в зарослях конопли прячутся дети из одной семьи: мальчик Шлёма и девочка Соня. Так он их спрятал у себя. Не помню уже подробностей, но эти ребята остались живы, и я с ними очень дружил после войны.

Чем вы занимались в оккупацию?

Все три года работал по хозяйству, нигде не учился.

Из вашего села призывали в румынскую армию?

Да, некоторых моих знакомых постарше, всё-таки забрали. Но те, кто вернулись, ничего особенного не рассказывали: «Тяжело…» А некоторые и не вернулись… Могилу одного из них - Папушой Александру, я его до сих пор хорошо помню, наши ребята нашли где-то в Приднестровье.

А вас не должны были призвать?

Где-то в феврале 44-го, перед самым приходом Красной Армии мы уже прошли комиссию, и ждали, что вот-вот призовут. Но 22-й год призвали, а наш 23-й просто не успели. Мы с ребятами не прятались, ничего, но очень боялись, что призовут. Какая может быть румынская армия, если Красная Армия уже на Днестре стоит и нас вот-вот должны освободить?

А где-то в начале марта нас освободили. У нас в селе стояла какая-то часть солдаты и видимо медсанбат, потому что медсёстры были. Так мы ночами ходили к ним и устраивали танцы под патефон. Но разговаривали в основном жестами, кое-как понимали друг друга. Подобный опыт у нас был. У нас недалеко два села: Пояна и Плешкэуць, там и русские жили и хохлы, так мы туда ходили к девчатам, и точно также общались.

А уже на третий день Пасхи нас призвали. Причём, из села мобилизовали всех, кого только возможно. Всех – с восемнадцати лет и до пятидесяти. Отцу моему отцу было уже больше пятидесяти, и он остался, а я ушёл вместе со всеми.

Большой колонной нас повели на восток. Но где-то с неделю водили по сёлам, никак не могли перевести на левый берег Днестра. Когда привели в Атаки, мост ещё не был готов, так мы перешли на ту сторону по натянутым тросам и доскам. На той стороне пришли в село Юрковцы, и там уже проходили последнюю комиссию. Оттуда весь 26-й год отправили по домам. А всех остальных распределили по домам, по восемь-девять ребят, сколько поместится. Но ведь наши родные не знали где мы, и мы ещё с одним парнем, он с 25-го года, но из русской части села, решили – «Давай съездим домой!» Фактически решили сбежать. Предупредили наших односельчан, мол, поедем домой лечиться. Я же там сильно простыл. Но они посовещались, и решили сделать по-другому. Стали уговаривать сопровождающего офицера, и тот уступил: «Ладно, пусть он едет домой!» Ребята говорят: «А как же он поедет? Везде ведь останавливают, а он по-русски совсем не говорит». Тут этот второй говорит: «Разрешите мне! Я его проведу и сразу вернусь обратно». Так мы с ним и уехали.

Пробирались по мосту между машинами, тут как началась бомбежка, и мы как побежали оттуда… Рядом с селом Михалашэнь переночевали в одной скирде. А рано утром нас разбудила собака, и мы по полям, напрямик пошли в своё село. Рано-рано утром вошли в него, но в примарию сразу кто-то сообщил, что видели нас. И тут же к моему дому прибежали женщины. Стали расспрашивать, что, где, как? А примар послал к отцу моего дядю, он как раз дежурил: «Передай, пусть ваш сын останется, будет работать учителем в нашей школе». Но отец ответил: «Нет, где идут все, пойдёт и он!»

И уже на второй день отец запряг лошадь, и мы с тем парнем на каруце (повозка – рум.яз.), и ещё шесть женщин с нами, отправились обратно. Переехали через Днестр, и одну ночь ночевали в Юрковцах. Все наши ещё были там, только уже в вагонах. А на другой день отправились…

Повезли нас в глубокий тыл, и мы очутились аж около Уфы. Лагерь 41-го запасного полка был оборудован в лесу, и несколько месяцев мы готовились к фронту. Готовили на пехотинцев, и я считаю, нас там хорошо подготовили. Шаговали-шаговали, стреляли, плавали через реку Белую, в общем, готовились. Вот только кормили очень слабо.

Нам повезло, что в августе нас отправили в Белебей в какой-то башкирский совхоз. Помочь собрать картошку. Туда привозили кормёжку из части, и вдобавок к этому мы там и варили картошку, и пекли, и благодаря этому ребята хорошо поправились. Вечером с работы идём, так все улицы полны людей, девчат. Специально выходили послушать наши молдавские песни. Мы же пели в строю, а я хоть и маленький, но запевала. Но от такого питания у меня голос стал слабее, так меня даже положили в санчасть, и приносили туда картошку, чтобы я поправился и голос вернулся.

После этого вернулись в полк, ещё немного побыли там, и в ноябре месяце отправились на фронт. Привезли в Польшу, и там всех раздали по разным частям. Я с одним односельчанином - Добровольским Василием и с моим троюродным братом Сергеем Ганущаком попал в 383-ю стрелковую дивизию. Они оба остались живы. А вот брат Сергей не вернулся… (По данным https://www.obd-memorial.ru Ганущак Николай Иванович 1922 г.р. числится пропавшим безвести с марта 1945 года).

Вислу мы переехали по льду, а дальше прошли всю Польшу пешком. Почти до самого Одера боёв не было. Так гнали немцев, что никак не могли их догнать.

Но ещё до Одера начались бои, а уже сам Одер мы форсировали под огнём. А 8-го марта меня ранило в руку. Брали какое-то село. От нас через дорогу стоял дом, так за ту ночь, он несколько раз переходил из рук в руки. То мы их выбьем, то они нас. Только я выглянул из-за угла, как пуля попала почти у самого плеча. Немец поторопился, я не успел показать голову. Рука сразу улетела с автомата, и я отпрянул назад. Ещё счастье, что простой пулей ранило, а не разрывной. Ребята перевязали, и утром меня на машине отправили через Одер в санчасть. Но кость была не задета, и рана очень быстро зажила. Чуть ли не через неделю, вернулся в свою роту, а там уже совсем другие ребята…

А уже 14-го апреля меня ранило в ногу. Мы шли с боями, а потом встали в оборону, и началась долгая подготовка к решающему удару. Даже сам Жуков приходил к нам в окопы. Только мы не знали, что это Жуков. Видели, что ходила группа генералов и офицеров, а потом нам сержант рассказал. Тот спрашивает: «Дети, как служба идёт? Как это, то? Старайтесь, старайтесь, уже немножко осталось. Победа скоро будет!»

А ранило меня так. Уже вот-вот наступление должно начаться, и нас вшестером послали за языком. Меня тогда уже в разведку перевели. Ночью пробрались в первую траншею, а она пустая. А во вторую перейти не можем, всё очень сильно заминировано. Никак не пробраться. И тогда нам дали приказ – провести разведку боем.

И утром только позавтракали, пошли в атаку. Но я даже до второй траншеи не дошёл, попал на мину… А сзади меня шёл парнишка из-под Хотина, беленький такой, мы вместе пошли. И мне этой миной оторвало левую ногу, а его ранило в обе ноги. Мы с ним потом уже встретились. Я даже не понял вначале почему оказался на земле, попытался встать и упал… Тогда я пополз обратно на коленях, помню как свалился в нашу траншею. Повернул голову, и вижу ботинок лежит сзади на колене… Тут я понял, что остался без ноги…

Но я упал очень неудачно, поперёк траншеи, лицом вниз и даже повернуться не могу. А кровь же идёт, нога болит, и в какой-то момент решил снять гранату с пояса, хотел взорвать себя, чтоб не мучиться… Но руки так затекли, что даже гранату не могу из-под себя достать. Мучился просто ужасно…

Но потом появились две девушки, они положили меня на плац-палатку и начали вытаскивать с той траншеи. Тут я потерял сознание. Очнулся уже рядом с другими ранеными, когда какая-то женщина в белом халате кричала: «Этого взять немедленно!» Дальше ничего не помню, и очнулся только в палате госпиталя. Около меня медсестра в белом. Открываю глаза, она говорит: «Не беспокойтесь, всё хорошо!» А я сорвал с себя простыню, смотрю, правая нога есть, а левой нет… Она говорит: «Скажи спасибо, что живой!» Вот так я остался без ноги…

Лежал и в Познани, и в Кракове, нас всё время переправляли. Причем, там медсёстрами были полячки, которые работали в госпиталях и у немцев. Только тут они уже не медсёстры, а просто нянечки. Даже уколы им не разрешали ставить, не доверяли. А заканчивал лечение я во Львове. Там я уже долго пролежал.

В госпиталях я провёл больше года. Рана плохо заживала, мне сделали несколько реампутаций. Вначале-то было здесь, внизу, а в итоге оставили восемь сантиметров до колена. А с коленом я остался только благодаря одной русской медсестре. Она всегда мне делала перевязки, массаж, разговаривала со мной: «Кто у тебя дома? Кто ждёт?» Про себя рассказывала, что в армию её забрали из института. И как-то в один тёплый день все куда-то вышли из палаты, а я ещё не ходил на улицу. Рана всё никак не заживала, у меня же почти не осталось мяса, одни кости да кожа. Даже простую перевязку сделать очень больно, а мне говорят: «Терпите-терпите, завтра снимем!» На второй день перевязку делали под наркозом, потому что всё присохло. За этот год я семь раз получал наркоз. Дошло до того, что последний профессор в Польше предложил отдать ему колено. Именно попросил, потому что отрезать колено без моего согласия они не имели права.

И когда я остался в палате один, стал петь молдавские песни. Плакал и пел… А медсёстры откроют дверь, поаплодируют, и тут же закрывают обратно, потому что я сразу замолкал. А так они похлопают, и дверь обратно, но оставляют приоткрытой, чтобы слышно было. Тут заходит эта девушка, закрыла за собой дверь и сказала примерно так: «Вася, я знаю, что ты плачешь. Но ты не отчаивайся, у тебя рана красная, значит должно зажить. Не давай колено! Пусть лечат, не спеши домой! Если ты деревяшку оденешь, то будешь с одним костылём, и одна рука будет свободная. А если отдашь колено, станешь калекой!» И вот тут я уже прекратил проситься домой, а то очень хотел уехать. И не дал согласия отрезать колено. В конце концов, нога более-менее зажила, но несколько осколков так и не вытащили. Вот, можешь потрогать!


А день Победы как встретили?

В госпитале, но в каком, не помню. Чтобы сильно праздновали, тоже не помню. Почему-то запомнил, что всем дали по два вареных яйца. Там как раз Пасха где-то близко была, и я очень обрадовался. И в целом кормили хорошо. Но самое главное, для раненых в госпитале были созданы разные курсы: бухгалтеров, часовых мастеров. Но чтобы учиться на бухгалтера мне не хватало русского языка, хотя уже бегло разговаривал, поэтому я пошёл учиться на часового мастера. А один поляк стал учить меня фотографии, это мне потом здорово помогло.

В город выходили?

Выходили, но только группами. Ведь были случаи, что и убивали наших солдат. Они уходили на базар и не возвращались… Поэтому только группами отпускали. Соберёмся пять-шесть ребят, все на костылях, и пошли. В Кракове что ли мы выходили из госпиталя на окраину, а там между двумя городами ходил трамвай. Так мы выходили на остановку, садились и играли в карты, пока трамвай не придёт. Потом садимся, и едем в тот город, я там фотоматериал покупал.

И во Львове ходили гулять, хоть и на костылях. Даже сделали в заборе лаз, чтобы выходить в парк. Там очень красивый парк, посреди него озеро с лебедями. А на рынке во Львове, помню, идут цыганята, и спрашивают: «Солдат, а ты какой размер носишь?» - «41-й». Потом смотришь, он приносит правую туфлю. А кому-то левую предложит.

А бандеровцы сильно досаждали?

Они разные шкоды делали. Помню, свет иной раз пропадёт, так врачи выходили из операционной и кричали – «дайте свет!»

И как вам понравилась Польша?

Мне показалось, что очень культурные люди. Хотя надо признать, что когда войной шли, то к нам скверно относились. Даже случай был, когда мы вдвоём зашли в один дом попросить воды. У них же там уже тогда большинство колодцев было с насосом, и так их не видно. И каждый имел своё ведро. Колодец есть, а ведра нет. Так мы зашли в какой-то дом попросить кружку воды, а полячка заводит избитую пластинку: «Нема пани! Ниц нема! Всишко немец забрал!» Вдруг смотрим, стоит ведро, только хотели подойти, как она ударила его ногой и вода разлилась по комнате...

А в Германии я тогда в первый раз увидел домашние закрутки. Мы даже не умели открывать эти банки. У нас же и в помине такого не было. Мы и стеклянных банок-то не видели, только горшки.

А у вас были какие-то трофеи?

Помню, заняли какое-то село, и проверяли дома. Зашли в один подвал, а он полный немок… И были наши солдаты, которые стали снимать с них кольца, серёжки и часы с рук. Кидали в шапку одному солдату…

А в одном месте спустились в один подвал, а там посредине стоят большие ящики. И женщины окружили нас: «Не надо! Не надо! Может, взорвётся…» Открыли ящик, а там дрожащая девушка…

А когда я в госпитале стал ремонтировать часы, так мою койку перевели к окну, и перетянули туда лампу. Так приходили ребята, у которых было по двое-трое пар часов: «Сделай мне из них одни рабочие, а остальное возьми себе!» И на второй день идут и продают на базаре. А многие даже не умели заводить часы.

Ещё случай. Когда шли в наступление, между сёлами, в поле, вдруг на дороге появилась немецкая машина. Ребята сразу начали стрелять по колесам, и она остановилась. Подходим, там два солдата и офицер. Я подхожу к водителю, а те двое, нас трое было, начали тех разоружать. Водитель мне показывает, что оружия у него нет, его пистолет лежит возле двери. Я сунул руку ему в карман, и вытаскиваю кошелёк. Посмотрел, там немецкие деньги и фотография – он, жена и двое детей. Деньги я не брал, но во второй половине кошелька вдруг увидел губную гармошку. Видно, что хорошая, большая, двусторонняя. А я с детства умел играть на такой гармошке. И только попробовал, а он увидел, что я умею играть, и прямо обрадовался, показывает мне: «Бери себе!» Так, когда мы в траншее менялись, только соберусь поспать, а мне ребята говорят: «Давай играй!»

Как вы считаете, могли мы победить с меньшими потерями? Знаете, как сейчас говорят, мол, не берегли людей, трупами завалили.

Да, не берегли… Надо признать, что некоторые командиры не ценили людей. И очень много народу потеряли из-за глупости и неосторожности. Один случай расскажу.

Где-то в Польше заняли мы какой-то спиртзавод. Об этом сразу пошёл звон, и туда со всех сторон стали сбегаться солдаты. Все офицеры кричали, что водка отравлена, и стреляли, и отгоняли, но солдаты стали залезать по лестницам на эти большие ёмкости. Сдвинули люк, попробовали, и стали кричать, что хорошая. Офицеры уже хрипели, не могли кричать, а чтобы наверх подняться уже целая очередь образовалась. Потом те, кто внизу потеряли терпение, стали стрелять в эти ёмкости, и водка так потекла, что речка образовалась. Так некоторые становились на колени, и пили из неё. А наверху, наклонялись, чтобы зачерпнуть котелком, и падали в этот спирт. Ужас, что там творилось…

И на всю жизнь запомнил один случай. Во время наступления у нас на пути лежал раненый солдат. Ему, то ли осколком, то ли гусеницей распороло живот, и он одной рукой запихивал кишки и кричал: «Братцы, не жалейте пулю, застрелите!» Конечно, никто не стрелял, он так и остался там лежать…

В наших огромных потерях обычно принято винить Сталина. Какое у вас к нему отношение?

Я и сейчас отношусь нормально. И тоже считаю, что без Сталина мы бы не победили. Я сам слышал, как люди кричали в бою «За Родину! За Сталина!» Вот только то, что после войны подняли людей… Зачем, спрашивается было выселять столько людей? Ведь пострадало очень много невиновных. Например, в нашем селе один всё время работал пастухом. Так за то, что он якобы с жандармами в войну гонял пацанов по селу, его с семьей тоже выслали… Но он потом вернулся. Оказывается, он там где-то в России, куда их выслали, также занимался овцами, делал брынзу, так ему даже медаль вручили. И таких случаев немало. Но я считаю, в этом виновато местное руководство. Ведь если в селе кто-то имел зуб на кого-то, то его вносили в список.

После начала перестройки стало модным представить дело так, что все успехи Красной Армии достигнуты только благодаря жесточайшей дисциплине. Мол, за малейшую провинность расстреливали. И почти все ветераны признаются, что им хоть раз пришлось присутствовать при показательном расстреле.

Мне тоже однажды пришлось… Когда за Одер переправлялись, на том берегу всё смешалось. А я видел, как этот солдат к нам подходил, искал свою роту. Так его несколько рез направляли в нужную сторону, но он шел совсем в другую. И когда особисты увидели, что он не хочет воевать, собрали людей. Построили буквой П, зачитали приговор, и трое солдат его расстреляли…

А у вас помимо ранения, был какой-то самый явный случай, когда могли погибнуть?

Такой случай могу рассказать. Однажды ночью я сел в траншее, снял шапку с каской, высыпал из сумки коробку патронов, и стал заряжать диск автомата. Но часто приподнимался, выглянуть из окопа, потому что немецкая траншея была совсем рядом, даже слышалась немецкая речь. И вот привстанешь, посмотришь, но коротко, потому что на коленях у меня шапка с патронами. А мы знали фронтовой закон - если в одном месте выглянул, то второй раз уже из другого места. Хоть на метр, но не точно там. А я приподнялся так несколько раз, и когда опускался, мне вдруг по волосам что-то задело. Я даже не понял вначале, подумал, может ветку задел? Но там же деревьев нет, какая ветка? И когда сел, думаю, мэй, это же пуля по моим волосам прошла…

А вам самому убивать пришлось?

Пришлось… Я вначале был автоматчиком, а потом меня перевели подносчиком в пулемётный расчёт. Подтаскивать ленты к пулемёту. И когда в одном бою ранило пулемётчика, то вместо него встал 2-й номер, а я стал заряжающим. Но тот что-то стал говорить, что не может, пальцы что ли болели, и говорит мне: «Давай ты!» Показал, что там ничего сложного, надо просто ствол тянуть обратно, потому что когда «максим» стреляет, пулемёт сам идёт. Нажал на гашетку и лента идёт, и он сам идёт. И вот немцы пошли в наступление, и когда крикнули «Огонь!», я как нажал, и как начал строчить… Только успевал кричать: «Заряжай! Заряжай!», и в один момент словно отключился. Очнулся оттого, что он мне кричит – «Перестань стрелять - атака отбита! Перестань стрелять!» Вот там я как косой косил…

А по ночам к нам ходила их разведка, и однажды я заметил, как солдат бегал с одного дерева на другое. Я начал стрелять, и не видел, то ли убил, то ли он сбежал. А если бы не стрелял, он с этого дерева мог запрыгнуть в нашу траншею.

Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

В июне 46-го мне выдали протез, но я всего два дня с ним походил по комнате, а на третий день – в субботу, это как раз накануне Троицы, я со всеми попрощался: «Всё, поеду домой!» Начальник госпиталя дал мне свою машину, чтобы отвезли на вокзал. У меня же в чемодане и фотоаппарат, и фотоматериалы. Я себе набрал побольше, про запас, но тогда ведь негативы делали на стекле, а оно тяжёлое. Дали мне сопровождающую медсестру. Она обязана была сопроводить до самого дома, и родители должны были расписаться ей в документе, что приняли меня. И ещё в примэрии печать поставить.

Приехали с ней на станцию Редю-Маре. Ещё светло было, когда сошли с поезда. Я сразу пошёл к начальнику станции и говорю ему на молдавском, чтобы она не поняла: «Поставь ей печать! Пусть она едет обратно!» У меня же в селе есть девушка, и если я приду с медсестрой, сразу пойдёт звон, что я приехал женатый. И он ей всё подписал и поставил печать.

Выхожу со станции, а тогда на каждой станции были грузчики. Так они вдвоём еле-еле потащили до каруцы мой тяжеленный чемодан. И приехал домой как раз на Троицу, после обеда. На протезе и на костылях…


И как вас невеста встретила?

Женился я на другой девушке. У той отец был заместителем примаря, тот самый, который сбежал в Румынию. А мама её все время мне говорила: «Ждём отца! Ждём отца! Вот он приедет, и тогда решим!» Но потом брат её отца уговорил мать, чтобы она не отдавала дочку за меня. Потому что я калека. Я ведь не смогу вспахать, не смогу работать в поле, они не знали, что я уже имею другую специальность. В общем, манили-манили меня, но в итоге отдали её за другого парня… А я потом женился на девушке из другого села.

Один год я проработал заведующим клубом, а потом пошёл в школу соседнего села Чепелеуць, и заново повторил 7-й класс. После этого директор школы направил меня в Бельцкое педучилище. Но учился там заочно, потому что директор той школы взял меня в школу учителем. Два года там поработал и перешёл в школу родного села. Вёл 3-4-е классы. В школах и в клубе я всё время руководил художественной самодеятельностью, и председатель колхоза начислял мне 120 трудодней.

Но потом стали приходить на работу ребята, которые нормально окончили педучилище, и секретарь парторганизации предложил мне возглавить отделение почты. Как раз место освободилось.

Больше пяти лет там проработал, а потом умер отец, матери стало тяжело управляться с хозяйством, и мы с женой решили переехать в Бельцы. В 1959 году продали весь скот, всё, что можно, и купили вот этот самый домик.

Первые два года в Бельцах я не работал, надо было доделать дом, он же совершенно новый был. Я получал пенсию по инвалидности, и ещё подрабатывал фотографом. С утра работал по дому, а после обеда аппарат на плечи, на велик, и ехал в городской парк. Там фотографировал студентов, детей, а жена на кухне печатала фотографии. И с этого я больше зарабатывал, чем, если бы где-то работал.


Но это же была неофициальная работа, и потом я пошёл в горсобес, и меня направили на учебу в индпошив. Там прикрепили учеником к одному еврею. А меня же ещё в детстве один приятель учил шить. И он как увидел, что я и машинку умею крутить, и строчить, и был очень доволен. Год я так проучился, одновременно получал и пенсию и стипендию за учёбу, а потом стал работать. Но там же нет никакой стабильности, есть заказы – работаешь, а нет, сидишь без копейки. И я плюнул на это дело и пошёл работать на электротехнический завод. До самой пенсии работал слесарем-ремонтником по компрессорам.

Большая у вас семья?

С женой мы воспитали дочку и сына. Есть пять внуков и один правнук.


Когда войну вспоминаете, о чём прежде всего думаете?

До сих пор не могу поверить, что я живой остался… Считаю, это Бог меня спас. Счастье моё, что сначала меня в руку ранило. Счастье, что я тогда в окопе не поднялся выше на несколько сантиметров. А как-то бежал в атаке, и вдруг осколок зазвенел в автомате «з-зынь», и мне срезало указательный палец на левой руке… Я положил палец на ладонь, руку в песок, и ранка забилась песком. Только Бог берёг меня. Я ведь и на фронте всё время молился, потому что с детства так приучен. Перед сном, с утра, всегда обязательно молитва. И крестик носил с малых лет, но в армии у меня его не было.

Интервью и лит. обработка: Н.Чобану


Читайте также

В одном бою получилось так, что командира взвода ранило, и мне надо было его вытащить. И когда я пополз, на меня вдруг поднялось несколько немцев, и идут. Метров 15-20 всего. Вот почему они не стреляли, не знаю. А я безо всякого. Положил автомат на живот и как дал очередь на весь диск… Сколько там чего, не знаю, но думаю, что попал. Тут...
Читать дальше

Утром упал густой туман. Ничего не было видно, но мы слышали, как немцы, подъехав на тележках, собирали раненых и убитых. Потом стало понятно, что настоящее-то наступление шло в другом месте, а мы были просто для отвода глаз. И так бывает на войне. Тут я узнал, что мне положена медаль «За Отвагу».
Читать дальше

Утром всех разбудил крик какого-то солдата: «Немцы!». Две атаки мы отбили, а в третью немцы пустили 4 танка. А у нас ничего против них нет! Им не составило никакого труда ворваться на наши позиции, и устроить там кровавое месиво… Я с двумя бойцами-башкирами успел спрыгнуть в снежную яму у стенки сарая, которую выдуло ветром. Мы...
Читать дальше

Приблизительно на середине нейтральной полосы мне попался окоп, лежа в котором я решил переждать шквальный огонь. Но в итоге пришлось, не двигаясь, пролежать там весь день. К тому же с рассветом и днём по нашим окопам вёлся постоянный минометный огонь из ротного (50 мм) миномета и осколки свистели над головой. Но прямого...
Читать дальше

Гранат у нас не было вообще, а патронов оставалось совсем мало, но мы не отходили. Среди латышей был солдат, который говорил по эстонски и через него нам предложили сдаться, но ни один не поднялся и не пошел, мы надеялись, что помощь придет. После полудня нас начали накрывать минами, а затем появился немецкий танк и пехота. Ребята...
Читать дальше

Потом опять зима началась, и я решил вернуться в лыжный батальон, а там мест нет. Ну ладно, решил пойти командиром взвода, чуть пониже. И мы были разбиты, попали в окружение. Батальон погиб, осталось нас очень мало - пятьсот человек, сливки дивизии, все молодые погибли.

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты