Гутман Александр Давидович

Опубликовано 18 июля 2006 года

28836 0

Лейтенант, командир батальона 996-го СП 286-й СД

Гутман Александр Давидович,
лето 1941 год

Г.К.-Вы кадровый командир Красной Армии, проведший на передовой самые трудные, первые месяцы войны. Расскажите о себе.

А.Г.- Родился в Киеве в 1915 году в семье портного. До войны кончил техникум и три курса индустриального института. В 1938 году меня призвали в РККА, и я попал в годичную школу комсостава автомобильных войск. После окончания командирской школы, вместо ожидаемой демобилизации, меня вызвали в штаб и сообщили, что властью командира я задерживаюсь в армейских рядах на четыре месяца. Было такое право у командира. Прошел этот период, вызывают в штаб и вручают в руки приказ командующего Киевским ВО в котором говорится, что лейтенант Гутман, оставлен в рядах Красной Армии еще на год. Опять же, все по закону. Я не хотел быть профессиональным военным, хотя три моих старших брата к тому времени уже были кадровыми командирами. Служил я в 8-й отдельной автотранспортной бригаде округа, дислоцированной в Киеве.. Бригада была оснащена грузовиками ЗИС-5 и занималась перевозкой пехотных частей. Успел принять участие в так называемом «освободительном» походе на Западную Украину.
Только в декабре 1940 года, после моего письма наркому обороны Ворошилову, меня демобилизовали. Моя гражданская работа была связана со строительством секретных военных объектов. Начало войны застало меня в командировке в Заполярье, где строилась секретная база флота.

Г.К.- «Освободительный поход» 1939-го года чем-то Вам запомнился?

А.Г.- Перед началом похода каждый командир прочитал приказ подписанный Сталиным, запрещающий вступать в вооруженный конфликт с немецкими частями Каждый лично расписался о прочтении.
Этот поход не был кровавым. Какие-то незначительные бои с поляками были под Львовым, но в общем это была «прогулка». Когда входили в город Броды, польские офицеры спокойно обедали, даже не ожидая нашего появления.
Линия соприкосновения с немцами проходила в районе города Бжемысль. Демаркационного разграничения еще не успели провести, и мы, спокойно ходили в «гости» к друг другу в течении первой недели. Что самое интеесное, немцы произвели на нас довольно жалкое впечатление. Голодные, плохо экипированные, все «стреляли» у нас курево и просили еду. Не удивляйтесь, но это так выглядело. Наши командиры вслух заявляли, мол : «... жаль что нет приказа двинуть дальше, а то бы мы немцам «накостыляли», до самого Берлина за две недели бы дошли !». А через два года перед нами была уже хорошая профессиональная армия, «тягаться» с которой нам было крайне трудно.

Г.К.- Начало войны застало Вас на Севере. Что было дальше?

А.Г.- Уже 24 июня я был в штабе Архангельского ВО. Посмотрели мой военный билет, грустно развели руками, и сказали, что в округе не формируются автобронетанковые части. Оставили меня в штабе округа в оперативном отделе. Какое-то время я там карты с места на место перекладывал, потом мне все это надоело, пришел к начальнику штаба округа и потребовал отправки на фронт. Без каких-либо проблем получил направление в Черповец, на формирование 286-й стрелковой дивизии, в 996-й стрелковый полк, на должность помощника начальника штаба по тылу. Если два соседних полка дивизии к тому времени уже были укомплектованы призывниками из Череповца и районов Вологодской области, то наш полк был полностью укомплектован только комсоставом. Прошло пару недель, из Ленинграда прибыл эшелон с более чем тысячей призывников. Командир полка майор Никишин приказал построить всех на плацу. Все офицеры штаба вышли к строю, представились. Никишин начал вызывать - «Пулеметчики есть?». Вышло три человека. Дальше- «Артиллеристы выйти из строя». Вышло всего восемь человек. Мне нужно было в тыловые службы набрать всего с пару десятков человек. Когда я обратился к новобранцам, с вопросом -«Повара, парикмахеры, сапожники есть?»- сразу почти сто человек сделало два шага вперед. После этой «переклички», многие десятки других солдат окружили меня наперебой говоря, что кто-то музыкант, кто-то может быть портным и так далее. Стало мне очень неловко.
Всех по тылам не рассуешь, воевать кто-то должен! Все дело в том, что наш набор состоял из людей в возрасте 25-30 лет, большинство солдат были на «гражданке»-, как тогда говорили, - представители «интеллигентных профессий». Единицы прошли кадровую действительную службу в армии. Но, когда начались бои, все эти ребята показали себя с самой лучшей стороны. Кадровые части драпали, а бойцы нашего полка героически дрались до последнего патрона, не отходя без приказа.
Артиллерийского вооружения в полку не было, полковая батарея была организована уже после того, как мы два месяца были на передовой. Все бойцы были вооружены винтовками -«трехлинейками», каждому выдали по гранате и по бутылке «КС» с зажигательной смесью. Винтовки были у всех, так что, рассказы про то как на одну «трехлинейку» было по три бойца - это не про нашу дивизию.
В моем подчинении оказались командиры тыловых и специальных служб, сотни людей, несколько майоров и капитанов. Вскоре, начальник штаба капитан Кузнецов сказал - «Саша, сними свои лейтенантские «кубики» с петлиц, а то некоторые из комсостава смущаются»...Завершить боевую подготовку мы не успели. Дивизия ушла на фронт еще «сырой».
В начале сентября дивизию подняли по тревоге, и вместо ожидаемой отправки на Северный фронт, бросили нас на ликвидацию немецкого прорыва под Мгой.
Эшелон с тыловыми службами, два раза бомбили по дороге, но нам крупно повезло. Убитых и раненых было мало, но лошадей погибло много.
Высадились на станции Войбакало. Доложил комдиву Соколову о прибытии эшелона. Соколов был до войны начальником пехотного училища в Саратове или в Самаре. Через два дня его убило, вместе с комиссаром дивизии Даниловым...
А дальше - «с колес в бой». Полки пошли отбивать станцию Мга, а нам навстречу немецкие танки. Подавили они нас сильно, люди дрогнули, и мы откатились на несколько километров. Мне пришлось из «тыловиков» сформировать роту и вместе с ней идти в штыковую атаку. Штаб дивизии немецкие танкисты «стерли в пыль». Уже через день, приведя себя в порядок, мы снова пошли вперед. Бои были очень упорными. В конце сентября , дивизия отбила у немцев примерно семь километров территории, но дальше наступать у нас уже не было сил. Потери наши были просто колоссальными.
Батальон легких танков, который нам придали для поддержки, был выбит в течении дня, а с одними винтовками много не навоюешь. Там танков немецких было столько, что нашей дивизии изначально был уготована печальная участь.
Но...Мы уцепились на позициях в районе деревень Мышкино-Поречье и не отошли ни на шаг. Люди жертвовали собой сознательно. Помню, в Мышкино, немцы вкопали в землю, на высоте, три танка у которых закончилось горючее. Эти танки, из орудий, расстреливали наши атакующие цепи. Просто не давали нам житья. Стали набирать группу добровольцев, которые были должны ворваться в деревню и уничтожить эти проклятые танки. Вызвались сотни людей! На верную смерть...

Ночью отобранная группа добровольцев прошла к немцам, гранатами забросала эти танки, и с малыми потерями вернулась в полк.
Каждый день мы поднимались в атаку в надежде отбросить немцев на запад...
Каждый день я хоронил товарищей. Поверьте, первый раз мы увидели свои бомбардировщики в небе, только в декабре! А немцы нас, до января сорок второго, бомбили почти ежедневно ...

Г.К.- Читал воспоминания комбата Спиндлера и балтийского моряка Малкиса попавших служить в Вашу дивизию в 1942 году. Они пишут, что 286-я СД имела репутацию «железной» и «геройской», за все время боев под Ленинградом не отступившей со своих позиций. Насколько это верно?

А.Г.- Это действительно так. За исключением первого боя 10-го сентября в районе Хандрово, и одного боя в конце сентября сорок первого, дивизия ни разу не сдала позиций и не отступила. Да и то, отступили перед танками, не имея возможности их остановить. Под Мгой и в синявинских болотах, в самых неимоверно тяжелых условиях, дивизия вела постоянно активные боевые действия.. Конечно, если бы фронтовая судьба, забросила нас на десяток километров «вправо по карте», на Невскую Дубровку, я бы с вами сейчас не разговаривал. Там, на двух километрах территории, погибло двести тысяч солдат. Но и на моем участке фронта, каждый метр обильно полит солдатской русской кровью. Да так обильно, что вы даже если захотите, не сможете представить себе той страшной действительности.

Г.К.- Как Вы стали командиром стрелкового батальона?.

А.Г.- Месяц мы были на передовой, как в каждом полку дивизии была введена должность «координатора». То есть, в том месте где намечается наша атака или наоборот немцы идут на прорыв, был обязан находиться офицер штаба полка ответственный за выполнение боевой задачи. Несколько функций вместе : дублер комбата, проверяющий контролер, обеспечивающий связь и т.д. К тому времени я уже был представлен к ордену и успел заслужить репутацию боевого командира. Так что, когда мне сказали сдать командование тылами полка и уйти «на вольные хлеба», я не противился. 2-го декабря у нас погиб один из комбатов. Я принял батальон, прокомандовал им до февраля сорок второго года.
В феврале, получил в бою тяжелые ранения, пролежал почти два года в госпиталях и был демобилизован из армии как инвалид. Правая рука и нога не действовали.

Г.К.- Вы упомянули про орден. Награда полученная в сорок первом году - вещь редкая и особо почетная. Можно услышать об этом поподробней?

А.Г.- Там много нечего рассказывать. Взял с собой остатки одной из рот, мы прошли в ближайший немецкий тыл, через лесок. На данном участке сплошной обороны у немцев не было. Шла колонна из пяти машин, груженных боеприпасами, с несколькими мотоциклистами в сопровождении. Немцев перебили.. Машины остались целыми. Вот и мелькнула шальная мысль, что зря машины жечь не стоит. Кроме меня, еще двое в группе могли сесть за руль. Пригнали по лесной дороге три машины в свое расположение, и успели вернуться на место боя. Две оставшиеся машины тоже доставили к своим. Представили к ордену Красной Звезды, получил я его, правда, только через полгода, уже в госпитале.
Второй орден, например, нашел меня только в конце шестидесятых годов.

Г.К- Так заодно и про второй орден расскажите.

А.Г.- За бой на Черной речке, за прорыв немецкой обороны и захват трех линий траншей. Наши позиции отделяли от немецкой передовой траншеи всего семьдесят - сто метров. Десятки, я повторяю, десятки! раз мы ходили в атаку, пытаясь преодолеть эти гибельные и страшные 100 метров и выбить немцев с линии обороны. Неоднократно мы захватывали первую и второю линии траншей, но немцы нас быстро выбивали. На этом клочке земли остались навечно многие сотни солдат из моего полка.. В феврале сорок второго, мы захватили всю линию немецких укреплений и закрепились намертво на ней...
В пять утра раздался залп «катюш». Все мы, просто были поражены, увидев шквал огня, стерший с лица земли лес, находившийся в глубине немецкой обороны. Через пять минут и мы пошли «в штыки». Все три линии окопов брали в тяжелом рукопашном бою. И когда все казалось уже было закончено, с пригорка раздалась очередь из немецкого пулемета. Пули попали мне в плечо, легкое, перебили ребра. Я упал в снег. Следующей очередью немец «прострочил» всю правую часть моего тела. Еще семь пуль в руку, ногу...Вытащили меня, отправили в санбат. На следующий день, пришел навестить меня комиссар полка Заикин. Принес мою планшетку, и сказал, что на меня и на командиров рот, направлено представление на награждение орденами Красного Знамени. Наутро, комиссар полка погиб вместе с комполка.
После войны, все инвалиды проходили освидетельствование на медицинских комиссиях. Пришел в военкомат за какой-то справкой для комиссии, и заодно попросил выяснить судьбу наградного листа. Из Москвы пришел ответ - «документ в архиве не найден». Через двадцать с лишним лет, когда появился совет ветеранов дивизии, череповецкие школьники-поисковики нашли в архиве наши наградные листы. Меня вызвали к обл.военкому и вручили орден Отечественной Войны первой степени.
А мои командиры рот войну не пережили, пали в боях, там же в синявинских болотах.

Г.К- Дивизия вела бои в сложных, во всех аспектах, условиях . Голод, нехватка боеприпасов и одежды. Чем питались бойцы, как были одеты и вооружены?

А.Г.- Только две первые недели на фронте нас кормили сносно, по полной норме. Осенью сорок первого уже хлеба не было, выдавали сухари. В декабре мы просто голодали. Зимой получали по сто (!) грамм сухарей на человека, и раз в день горячее питание- кашу или затируху. Иногда можно было увидеть в каше тонкий лоскуток мяса - значит начпрод раздобыл несколько банок мясных консервов.
Для нас главным «лакомством» было мясо убитых или павших лошадей. Если где коня убило, так сразу делили на все роты по-честному.
Командиры доппайков не получали. Единственное отличие, что в начале, нам выдавали папиросы, потом мы перешли на махорку, а вскоре и ее не стало.
Спирта не было, согреться было нечем. В противогазных сумках были противоипритные пакеты, с ампулами, содержимым которых был порошок, сверху залитый спиртом. Наши умельцы научились перегонять этот «раствор» через противогазные фильтры, отделяя годный к употреблению спирт. За противогазами началась настоящая охота.
Голод некоторых лишал благоразумия. Пример : врываемся в немецкую траншею. Нужно сразу закрепляться или идти вперед. Многие бойцы, с таким трудом преодолевшие смертельные метры нейтральной полосы, забывали о инстинкте самосохранения, и начинали искать что-нибудь съестное на немецких позициях.
Немцы сразу заваливали нас минами и снарядами, закидывали гранатами и тем, кому удалось уцелеть, приходилось отходить назад в свои окопы.
Несколько раз выдавали по банке рыбных консервов на день на двоих, вместо горячей еды.
По вопросу о обмундировании. Бойцы ходили в шинелях. Командирам выдали полушубки, слава богу хоть не белого цвета. Маскировочных халатов было очень мало. Вот и воевали м ерными мишенями на белом снегу.

Все позиции на болоте. То мороз ударит, то все вокруг становиться сырым, везде торфянная гниль. Торф осенью на болотах горит, дышать невозможно Зимой идет солдат , а у него с полы шинели сосульки свисают. Мерзли мы жестоко. Некоторые снимали шинели с трупов и ходили в двух одетых на себя шинелях. Шапки-ушанки были у всех, валенок не хватало.. И все равно - люди замерзали насмерть, морозы в январе были за тридцать градусов. Но я почти не помню случаев серьезных болезней. Не даром говорят, что в экстремальных условиях, организм себя мобилизует без остатка на выполнение определенной цели. Нашей задачей и целью было дожить до следующего утра. В те зимние дни никто далеко не загадывал, и никто не рассуждал, как он в Германию ворвется «на горячем боевом коне».
Вооружение в батальоне было обычным для того времени : винтовки, гранаты, четыре пулемета «максим», взвод минометов 50-мм. Советских автоматов ППШ не было, но почти все командиры ходили с трофейными немецкими автоматами. Я воевал с трофейным «парабеллумом», но в атаку ходил с немецким автоматом с примкнутым штыком или с нашей винтовкой.
Экономии патронов особой не было, мы старались чтобы у каждого бойца было по пять запасных обойм к винтовке, тогда это считалось нормальным. Чего не хватало - брали у убитых. Их было великое множество... А со снарядами и минами был полный «швах». Дошло до того, что на полковой батарее оставалось по пять снарядов на орудие, и действовал строгий приказ: открывать артогонь, только в случае танковой атаки.
Минометная рота имела лимит расхода мин - десять в день на ствол.
Ничего...Главное выстояли !..

Г.К.- Что по Вашему помогало людям выстоять и выжить в таких условиях? Фанатичная преданность Родине или страх перед карательными органами?.
Были ли случаи трусости или малодушия или добровольной сдачи в плен?
Насколько сильна была роль комсостава и комиссаров в цементировании обороны и в укреплении боевого духа солдат?

А.Г.- За полгода «моей» войны я помню всего два случая малодушия : одного дезертира и одного «самострела». Оба этих человека были расстреляны перед строем полка. Перебежчиков не было. Нам зачитывали приказ по фронту, что в случае сдачи в плен семьи предателей будут репрессированы.
Наверное, кого-то этот факт от измены сдерживал.
Возможно, во время атаки, кто-то мог остаться во временно захваченной нами немецкой траншее и сдаться в плен. Но таких достоверных случаев я не припомню, зря не скажу.
Знаете, сама мысль, что немцы будут измываться надо мной в плену была для меня невыносимой. В конце сентября сорок первого немецкие танки прорвались через наши позиции и мы оказались в окружении. Нас в землянке было трое : командир стрелковой роты, солдат - связист и я. Танки встали в сорока метрах от нашей землянки. Мы решили умереть, но не сдаваться. Договорились взорвать себя гранатами вместе с немцами. Свои документы закопали в углу землянки, в надежде, что наши, потом, найдут их и узнают как мы погибли. Взяли в руке по гранате и стали ждать, когда немецкая пехота ворвется в землянку. До вечера их пехота не подошла, а с наступлением темноты мы пробрались к своим. Но выйти в той ситуации к немцам с поднятыми руками - даже на мгновение мысли такой не возникло!
По поводу репрессивных органов. У нас в полку даже не было своего «особиста». Особый отдел находился только в штабе дивизии, и когда кто-то из его «работников» приходил в батальон, то никогда не афишировал принадлежность к «особистам», просто представлялся , например - « старший лейтенант такой-то из штадива» и все. Беседовал с кем-то из бойцов и спокойно удалялся. Никто нам в затылок из «чекистского маузера» не стрелял. Штрафных частей на Ленфронте, а потом на Волховском фронте я не помню. Возможно, они к тому времени уже были созданы.
Но для моего батальона, каждый бой на рассвете был боем штрафников. Каждый день под утро, идти на немецкие пулеметы по трупам своих товарищей. И мне каждый день надо было первым подниматься на бруствер и вести за собой людей в атаку.
Люди смерти не боялись, а «особистов» тем более.
По поводу комсостава и комиссаров и их роли на начальном периоде войны. Беседуя со своими товарищами - фронтовиками, я для себя открыл, - что, командиры сорок первого года и те офицеры и политработники, которые победоносно заканчивали войну в Берлине, очень сильно отличаются друг от друга по манере поведения и степени активного участия в боях
Комсостав сорок первого года, по моему мнению, был ближе к простому солдату. И дело не в том, что на нас не было золотых погон, а у них уже была психология победителей.
Я даже не могу представить, что если бы в должности комбата сам бы не повел солдат в атаку. Меня бы через час к «стенке» поставили за трусость. И дело даже не в этом. Просто, так было принято в нашей дивизии. Только личным примером. Я понимаю, что в многих других частях наблюдались совершенно обратные явления. Товарищи говорят мне что на поле боя не видели офицера, в звании старше капитанского.
У нас комиссар соседнего полка, еврей, пошел в обычную атаку с винтовкой в руках вместе с рядовыми, и погиб как простой солдат. Еще раз повторяю, в обычную атаку, а не в прорыв из окружения.
Мой политрук батальона был обязан поднимать людей в атаку. Может он по ночам и писал «донесения» в политотдел, но он ходил лично в бой.
Наш командир полка Никишов, как говорят -«военная косточка», человек «сухой» и беспристрастный, живший по уставу, никогда не позволявший себе внешнего проявления каких-то « гражданских» эмоций, - мог в бою сам лечь за пулемет, заменив убитого пулеметчика. Такой эпизод произошел на моих глазах.
По его приказу штаб полка располагался в 500-700 -х метров от передовой. Он ставил жизни штабных под опасность гибели при артобстреле, но бойцы видели из окопов, что командир с нами и рядом.
Командир дивизии Емельян Васильевич Козик, из бывших пограничников, невысокий крепкий мужик, мог придти к солдату в окопчик боевого охранения, стоять рядом ним, по колено в гнилой ледяной воде и угостить солдата куревом. И это была не «работа на публику» или поиск дешевой популярности. Просто, у нас была общая Родина и общая цель, отстоять Ленинград.
В штабе полка командиры голодали также как и солдаты передового взвода. Не было расслоения на «чернь» и аристократов в «портупеях».
А когда солдат видит, что командир рядом, и личным примером показывает как надо воевать, то и рядовой боец воюет «в охотку».

Г.К.- Только за последний год вышли исторические работы Бешанова, Хаупта, Сякова, Брагина о боях под Ленинградом. Читаешь, и иногда, кровь в жилах стынет, когда осознаешь кровавый накал боев и страшную «мясорубку» войны на ограниченном участке территории - от Дубровки до Погостья и Любани. В воспоминаниях солдата 311 -й СД из Вашей 54-й Армии Николая Никулина рассказывается, что весной шли в атаку на Погостье по четырем слоям трупов советских солдат, погибших здесь ранее в бесплодных неудачны атаках. Чем по Вашему мнению можно объяснить готовность к самопожертвованию и мужество наших солдат?

Были ли напрасными все эти тяжелые потери?

А.Г.-По четырем «слоям» тел убитых бойцов я в атаку не ходил, может, просто до весны довоевать не успел. А вот под одному «накату» погибших идти приходилось.
Были ли наши жертвы напрасными? Не думаю. Мы выполняли приказ. Знаете, не хотелось бы использовать банальные «избитые», напыщенные фразы, но мы любили Родину и были готовы умереть за нее в любую минуту. Это был наш воинский долг, который мы выполнили с честью. У наших солдат из «ленинградского набора» в Ленинграде умирали в блокаде от голода жены и дети. Желание помочь им и спасти родных придавало солдатам мужество.
Наши атаки, наша постоянная боевая активность не позволяла немцам перебосить свои части на другие участки фронта. Хотя бы эта мысль служит относительным оправданием нашим потерям. Да и немцев мы уничтожили в этих боях много.
А то, что приходилось каждый день на те же пулеметы, по пристрелянной местности в атаку идти, так это не наша вина. В тех условиях, не было никаких возможностей для хитрых маневров. Да, ходили в лобовые штыковые атаки, без артподготовки или другой огневой поддержки. Но у меня язык не поворачивается сказать, что мы заваливали немцев телами убитых и заливали их нашей кровью по горло.
Такая война была на том участке Волховского фронта...
Нужно было почти каждый день атаковать...Откуда люди брали физически и моральные силы?!.. Это - загадка и для меня тоже...
Немцы орали нам из своих окопов - «Рус, кончай воевать! Давай спать!», постоянно освещая нейтралку осветительными ракетами в ожидании нашего броска вперед.
Был какой-то день, что мы не получили приказа на атаку. Немцы нас тоже не бомбили и не обстреливали из орудий. Даже ружейной стрельбы не было слышно.
По всей линии обороны в синявинских болотах стояла какая-то пронзительная тишина... Понимаете, день тишины! Уже через несколько часов людьми начал овладевать панический страх, состояние дикой тревоги . Для нас тишина была настолько непривычным и непонятным явлением, что психологически, солдаты не могли осознать и спокойно принять сам факт, что сейчас никого рядом не убивают, не летят пули, не рвутся бомбы...Некоторые были готовы бросить оружие и бежать в тылы...Мы, командиры, ходили по цепи и успокаивали бойцов, как - будто на нас немецкие танки идут...
Насчет готовности к самопожертвованию. У нас не было своего разведвзвода. Вообще, структурная организация полка в сорок первом году намного отличалась от структуры, полка, скажем, -образца сорок четвертого года. Каждый вечер мы собирались в штабной землянке и вызывали добровольцев для разведпоиска в немецком ближайшем тылу. Был у нас командир роты Аркадий Фельдман. И каждый раз он первым вызывался идти добровольцем в разведку.
Это был настоящий счастливчик и истинный герой! Десятки раз он с группой отчаянных смельчаков ходил в тыл к немцам и возвращался живым. То «языка» приведут, то немецких пулеметчиков вырежут и пулемет приволокут. Появилось в полку выражение - «подарок от Фельдмана», он «снабжал» людей немецкими автоматами, взятыми у убитых в разведпоиске врагов. После войны совет ветеранов не нашел Фельдмана. Как сложилась его судьба, где он погиб на войне? - мы так и не узнали.
Сержант из моего батальона добровольно остался прикрывать наш отход из немецкой траншеи, подорвал себя и немцев связкой гранат. Он так и остался неизвестным героем. Наградной лист на него заполнили, а что дальше с наградой -никто не знает...
Мы всегда старались вытащить с поля боя раненых товарищей и тела убитых бойцов. С ближайшей к нам части «нейтралки» это удавалось сделать всегда. А вот тех, кто погиб в немецких траншеях или прямо перед ними, мы вынести к себе не могли никак. Писали похоронки -«убит в боях» на всех солдат, только несколько раз пришлось отправить извещения - «пропал без вести». «Соглядатаи» стояли рядом...Учет погибших велся плохо. К сожалению, это факт. Вот потому, под Мгой лежат в торфе скелеты многих тысяч павших бойцов , семьи которых так и не узнали настоящей судьбы своих близких.

Г.К.- К пленным немцам как относились?

А.Г. -Пленных немцев было немного. Их отправляли в штаб полка, никто пленных не стрелял. Один немец вообще «дуриком» к нам в плен попал. Заблудился, прошел через лес на нашу территорию, мимо «проспавшего» его боевого охранения. Ночь, зима, сильный мороз. Немец со страху залез на дерево и начал плакать, кричать, призывая о помощи. Мы его с дерева сняли, весь батальон «лежал» от смеха. Но этот эпизод не характерный.
Вообще, на первом этапе войны, немцы сдавались в плен в бою редко. Надо отдать им должное. Они также как мы страдали от суровых природных условий, но с продовольствием у них было получше чем у нас. Стойкие были солдаты.

Г.К.- Вы сказали, что несколько Ваших братьев были кадровыми командирами РККА. Как сложилась их судьба, что произошло с Вашей семьей?

А.Г.- Уже на третий день, после того, как немцы заняли Киев, соседи донесли в комендатуру, что у моего отца четыре сына в Красной Армии. Пришли немцы к нам домой, нашли даже чью-то пустую кобуру. Отца расстреляли во дворе дома. А мать, и всех остальных родственников, уничтожили в Бабьем Яру, той же осенью сорок первого года. Один из моих братьев, капитан инженерных войск погиб в «киевском окружении». Другой летчик, воевал штурманом на бомбардировщике в Дальней Авиации, совершил свыше 150 вылетов на бомбежку, остался в живых. Еще один брат, начинал войну партизаном- диверсантом, после ранения служил в СМЕРШе.
Еще одного брата расстреляли в 1937 году во время массовых сталинских репрессий. Объявили парня «врагом народа» и расстреляли...

Г.К.- Какие были потери в Вашем батальоне?

А.Г. - После боев периода 9-10/1941 года в полку оставалось всего примерно 400 человек из первоначального состава. Когда я принял батальон в нем было 140 солдат и четыре командира. Нас часто пополняли «помаленьку», то моряков-балтийцев подбросят, то «маршевиков». Первое массированное пополнение мы получили уже будучи на Волховском фронте. Пришло пополнение составленное из сибиряков и уральцев. Прекрасные, достойные и смелые люди. После этого «людского вливания» в батальоне было 350 человек.
Но в зимних боях батальон обновился на 100 % как минимум два раза.
В каждой атаке батальон терял от пятидесяти до ста человек убитыми и ранеными.
И таких атак было много...Тяжело говорить об этом, очень непросто.

Г.К.- После войны кого-то из своих бывших солдат довелось встретить?

А.Г.- Череповецкие школьники, через двадцать лет после войны организовали поиск ветеранов воевавших в нашей «вологодско-череповецкой» 286-й дивизии. На первую встречу нас приехало в Ленинград 280 ветеранов. Из них было человек 50-60 воевавших в дивизии с самого сорок первого года. Большинство было из 994-го СП. Из моего полка я был один...Понимаете, в единственном числе представлял однополчан из состава 1941 года...Я не хотел в это верить. Неужели все погибли!? Ведь должен же кто-то быть списан по ранению, по инвалидности и дожить до тех дней.
Написал в школьный музей, в Череповец, и ребята из поискового отряда ответили, что есть еще два ветерана из 996 СП, первого формирования.Один жил в Казани, инвалид, прикованный к постели. Еще один бывший солдат полка был директором совхоза в Ростовской области. Но из своего батальона я встретил только одного человека, через пять лет. Снова ветераны собрались на встречу. Ко мне подошел моложавый мужчина и сказал - «Товарищ комбат, лейтенант мой дорогой. Мы тебя так любили и гордились тобой !». Эти слова для меня высшая награда за все, что я успел сделать на войне... Этот человек был солдатом из «уральского» пополнения, служивший в моем батальоне.
Мы с ним обнялись и заплакали.
Перед нашими глазами, в эту минуту были : позиции под Синявиным, февральское морозное утро, устланная трупами наших солдат нейтральная полоса, и лица наших товарищей, сжимающих в руках винтовки, в ожидании команды броситься в штыковую атаку.
В атаку, которая для многих станет последней в их жизни...

Интервью:

Григорий Койфман
Лит. обработка:

Григорий Койфман




Читайте также

Однажды вызывает меня командир батальона Бабичев и говорит: "Собирайся, поедешь на 4-месячные курсы по подготовке младших командиров". Я собрался и ушёл в штаб дивизии, который находился не так далеко в другой деревне. Пока у меня взяли документы, я находился во дворе. Вдруг вижу нашего ездового Малахова - он зачем-то...
Читать дальше

Не достигнув города, на хуторе Мезенцево штаб 150 с.д. попал в окружение. Последняя телефонограмма, текст которой утром вручил мне полковник Любивый и приказал передать в штаб 9-й армии, состояла из нескольких слов: "Штаб 150 -й ведет бои в окружении".

Читать дальше

Открываем огонь по окнам, амбразурам. Под его прикрытием врываемся в подвал здания, соседнего с "домом Гиммлера". По развалинам достигаем улицы Кронпрннцерштрассе, откуда уже были видны Рейхстаг и вся площадь Кенигсплац. Она изрыта траншеями, исковеркана воронками, усеяна остовами сгоревших машин. Из парка Тиргартен...
Читать дальше

Во время пикирования самолетов раздавался вой сирен. На многих моих бойцов это сильно действовало. Помню: перекошенные лица и выпученные глаза. Но я им приказал лежать лицом к земле и ждать моего сигнала к броску. Особенно никак не мог угомониться один татарин, не помню как его звали, он кричал от ужаса. Пришлось ткнуть его...
Читать дальше

Потом опять зима началась, и я решил вернуться в лыжный батальон, а там мест нет. Ну ладно, решил пойти командиром взвода, чуть пониже. И мы были разбиты, попали в окружение. Батальон погиб, осталось нас очень мало - пятьсот человек, сливки дивизии, все молодые погибли.

Читать дальше

Я подотстал, и когда сбегал вниз, то увидел, что спиной ко мне стоит немецкий офицер, а шагах в двадцати от него находятся немецкие солдаты, стоящие в какой-то нерешительности. Что оставалось делать? В правой руке у меня был наган, я выстрелил в офицера. Он упал. Несколько секунд я бежал, поднимаясь из оврага. По мне был открыт...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты