Волков Василий Михайлович

Опубликовано 17 марта 2014 года

6642 0

Я родился 12 декабря 1925 года в селе Константиновка Саблынского сельсовета Симферопольского района Крымской АССР. Родители являлись простыми сельскими тружениками. Отец, Михаил Яковлевич, нигде не учился, работал на богатых людей до революции. В 1914 году его взяли на войну с Германией, там он попал в плен, в котором пробыл до 1918-го. Во время Гражданской войны приехал в Крым, женился на моей матери - украинке Марфе Пимовне Яценко. В семье со мной воспитывался старший брат Андрей и сестра Светлана. До введения колхозов у отца имелась лошадь и бричка. Жили мы в 1920-е годы дружно, односельчане помогли родителям и дом построить, и хозяйство поправить. Папа занимался извозом. Хорошо помню, как он заводил лошадь за дом, набирал в торбу овса, цеплял ей на голову, а мы, ребятишки, залезали на бричку и тянулись из любопытства к торбе.

В 1929 году началась коллективизация, лошадь с бричкой забрали. Точнее, отец сам добровольно сдал от греха подальше. Лошадь оказалась настолько хорошо ухоженной, что ее долго держали в колхозной конюшне, где она вынашивала от племенных жеребцов спецфонд для армии. В 1933 году много украинцев, спасаясь от голода, приходили в Крым. Материн отец жил в Мелитопольском районе Украинской ССР. В доме у него оставалось шестеро детей. Голодали страшно. У нас же голода не было, да еще корова имелась. Родители молоко веяли, после колотили из него масло, делали давленый сыр. Время от времени к нам приходил мамин брат, дядя Христиан. Сядет за стол, мать ему что-то приготовит, даст с собой для семьи творожка, сколотину от масла. Тем и прокормили родственников. Другой раз отец и хлеба с собой давал. Где родители брали пшеницу и ее мололи, не знаю, но мука имелась. В Крыму тоже голодали, но намного меньше, чем в Украине. К примеру, наша семья голода не чувствовала. В селе магазинов не было, сами хлеб дома пекли, продавали в Симферополе на базаре масло и сыр. В летнее время на улице куховарила, печку топила соломой. Замесит тесто, положит его в сковороду и на улице поставит. Окно открыто. Рядом у соседей воспитывались ребятишки примерно такого же возраста, как мы с братом. Их родители закрывали дома или в сарае, где находилась корова. В этом сарае пацаны и спали. Жили соседи победнее нашего. Однажды взрослые тот сарай открытым оставили. Мать же пекла на улице лепешки. На окно их положила, соседский пацан присмотрелся, все разглядел. Внезапно выскочил из-за угла неподалеку, схватил одну лепешку и бросился тикать. Мать давай кричать, я побежал за ним. Он лепешку по дороге ломает, куски сует в рот и на дорогу разбрасывает. Умора. Так и не догнал.

Что еще рассказать. Пошел в школу, в селе Константиновка окончил начальную четырехлетку. Потом стали с друзьями ходить в Саблы (ныне – село Партизанское). А там в одном классе набито под 50 учеников. Месяц пробыли там, учителя ни разу не спросили, только фамилию в журнале называли. Даже к доске не вызывали. Слишком много учеников в классе. Так что нас решили отправить в село Кисек-Аратук (ныне – Клиновка), где жили греки. Там находилась семилетка, которую я и окончил. Учили нас на русском языке, с пятого класса стали изучать немецкий. По арифметике был очень хороший учитель, грек.

22 июня 1941 года мы пошли в школу, откуда отправились в поход, точнее, на прогулку в лес. Прошли по балке до леса, кое-где дома встречались. Когда обратно стали идти, наткнулись на взрослого мужчину, который нам рассказал о том, что началась война: немцы напали на Россию. Все побежали по домам, а в полдень по радио услышали о нападении Гитлера без объявления войны. Надо сказать, что среди молодежи сразу же стали господствовать настроения, мол, пусть немец и напал, но мы его шапками закидаем. Самые «умные» кричали, что у Германии населения чуть больше 80 миллионов, а у нас 192 миллиона. Но на фронте быстро пошло отступление. Все замолчали. В селе господствовал страх перед приходом врага. Ранней осенью 1941-го колхозный скот забрали из сараев и погнали куда-то. К нам стада так и не вернулись. Скорее всего, сгинули по дороге.

В ноябре 1941 года немец к нам пришел. Не смогли удержать перешеек, предателей много оказалось. Самого прихода оккупантов в село я не видел, помню только, что к нам в дом зашли двое. Произошло это вечером. Сказали, что будут ночевать. В нашем доме имелось две комнаты, в одной легли спали мы с родителями, во второй немцы. Переночевали, ничего плохого не делали, утром встали и умылись, мать наготовила что-то, они поели и пошли куда-то дальше по своим делам.

Вскоре немцы продемонстрировали, как относятся к встречавшим их с радостью односельчанам. Один мужик жил в доме на углу улицы. Где-то нашел штук десять коров из эвакуированного скота. Привел их домой и привязал в сарае. С приходом немцев начал по селу ходить и рассуждать, что теперь-то он заживет как хозяин. Жандармы пришли дня через три-четыре, весь скот забрали, и его куда-то отвели. Исчез он.

Татары, как только зашли немцы, повально перешли на сторону врага. Мы с матерью и братом примерно через неделю после начала оккупации пошли в Симферополь. Отец нас предупредил, что немцы на вид русоватые. Идем, навстречу топает колонна черноволосых и смуглых мужчин в немецкой форме. Спрашиваем одного: «Камрад, ты немец?» Тот в ответ недовольно пробурчал: «Какой я тебе немец, я татарин!» Крымские татары ведь как думали: придет Гитлер, они к нему на службу перейдут и всех славян уничтожат. Так что Крым станет татарский.

Старосту выбрали в селе сразу после первого визита оккупантов. Им стал пожилой мужик. Хороший и порядочный человек. Он с неделю пробыл и исчез. Не знаю, куда он делся. Немцы забрали с концами. По навету. Потом другого поставили, по фамилии Бабенко. Примерно через месяц пришли румыны, вставшие гарнизоном в селе. Они расположились в районе пасеки, поставили там лошадей. Вскоре приходят к нам в дом два румына, требуют: «Где коммунист?» Какой такой коммунист, нет у нас партийных в семье. Отец неграмотный, его в партию не брали. Потом пришел отец с поля, румыны с ним переговорили, и он попросил позвать старосту. Я побежал за Бабенко, тот пришел. Подтвердил, что папа никакого отношения к партии не имеет. Оказалось, что какая-то наша дальняя родня, живущая на пасеке, решила из зависти к работящему отцу отправить румын к нам как к семье коммуниста. Кстати, те румыны быстро признались, где доносчик живет. Он плохо жил, а отец получше. Злость какая-то брала. зависть. Был у нас полицай из местных, но вскоре его забрали в Саблы. На его место пришел дядька из Украины. Но зло народу он никакого не делал. Нормальный мужик.

Колхоз с началом оккупации развалился мгновенно. Все стали работать на индивидуальных участках. Сколько сможешь, столько земли и обрабатывай.

Партизаны в селе первое время не появлялись. Только зимой с 1941-го на 1942-й под вечер у наших окон встал мужчина с мальчиком одиннадцати или двенадцати лет. Попросил кушать у мамы, и честно признался, что пришел из леса, где страшный голод. Объяснил, что в своем родном краю показываться не может, там его как коммуниста сразу выдадут. Мама его покормила, еще и с собой дала. Они с миром ушли. Больше партизаны у нас в доме не появлялись. Не знаю уж, почему. В лесу безвылазно сидели.

В ноябре 1943 года партизаны напали на немецкий гарнизон в Саблах и всех перебили. Через день или два немцы в отместку сожгли это село дотла. Многих жителей постреляли. Мы слышим стрельбу, видим, что дома горят. Думаем, что же такое. В Саблах жила отцова сестра, она к нам вскоре приходит, и рассказывает, что немцы средь бела дня пришли, безо всяких разговоров пошли все жечь и стрелять. Кто что смог на плечи взять, с тем к нам в Константиновку пришел. Отца дома не было, он поехал молоть пшеницу в Збурьевку. Думаем, куда мы денемся, в лес или еще куда. Когда папа приехал на бричке, то сразу решил от греха подальше уезжать. Кое-какие вещи взяли, но далеко не все. Дом разграбили после нашего отъезда. Кто остался в Константиновке, те дома сохранились, а кто уехал: все сожгли.

Мы поехали в село Молла-Эли (с 1948 года – Камышинка). Там наша родичка жила, женщина, мы у них оставались до самого освобождения. Брат Андрей в партизаны пошел, мы с сестренкой и родителями дома оставались. В конце марта 1944 года брат вернулся к нам, помылся, переоделся, взял продукты. В два или три часа ночи ушел обратно в лес. Потом к нам еще ребята приходили. Обычно часов в десять вечера объявлялись. Затем произошла облава. Смотрим: идут по дороге немцы и татары. Нагрянули. Что такое, не понимаем. Вскоре один дом на окраине загорелся. А ведь в Молла-Эли в основном татары жили. Зажгли тот дом, где знали, что сын в партизаны ушел. Я приболел, лежал на койке. Вваливается татарин. Отец показал наши документы из сельсовета. Тот их отобрал, поднял меня и приказал собираться. Вывел во двор, дальше идем под конвоем по улице. Одна женщина вышла к обочине, спрашивает, в чем дело. Отец отвечает, что сын приболел, но меня подняли с постели, документы забрали. Куда теперь ведут, не знаем. Тогда эта женщина закричала, чтобы мы никуда с татарином не ходили, вон немцы идут. И действительно, они из Збурьевки спускались, до них максимум метров 50 оставалось. Женщина начала им что-то по-немецки говорить. Потом нам объясняет: «Идите домой, только никуда во двор не выходите». Отец заметил, что мы бы и рады уйти, да только татарин наши документы забрал. Она немцу об этом рассказала, тот на крымского татарина наорал, и он вернул нам аусвайс. Вытянул из своего кармана. После этого случая татары сильно присмирели и пошли по селу, больше ничего не трогая. Немцы двинулись за ними. Других самовольных арестов и поджогов не допустили.

13 апреля 1944 года Симферопольский район освободили советские войска, а 17-го числа мне сообщили из Константиновки, что призывают в армию. Пришел. Собрались отовсюду человек двести, в основном молодежи. Повели нас сначала к Перекопу. Встали под бромзаводом. Там особый отдел проверил каждого, прошли медкомиссию. Просмотрели документы. Отсеяли по показаниям очевидцев тех, кто служил у немцев старостой или полицаем. Этих отдельно отобрали, а нас повели в другую сторону, обмундировали и бросили под Севастополь.

Привели под Бельбек, где я стал рядовым бойцом 5-й стрелковой роты 2-го стрелкового батальона 1177-го стрелкового полка 347-й Мелитопольской Краснознаменной стрелковой ордена Суворова II-й степени дивизии. Выдали длинную винтовку Мосина со штыком старого образца. Когда пошел штурм, мы стояли во втором эшелоне. Из нашей роты только несколько старослужащих взяли в атаку. Когда начали от Бельбека наступатьв сторону Севастополя, то тут и нас подняли. Пошли следом за штурмовыми частями. Город был полностью разрушен. Дошли мы до Северной бухты. Последний туннель перед бухтой прошли, вышли, тут нас остановили. Мы увидели, что все в Севастополе разрушено, только на горе стоят стены и железный каркас. Оказалось, что это панорама. Местных жителей мы и не видели, они прятались по подвалам и разрушенным домам. Немцы еще сопротивлялись. Нас остановили у входа в туннель, вперед добивать немцев пошли соседние части. Всем места в городе не хватало.

Побыли немного, после привели по направлению на Евпаторию, в какую-то балку. В ней если домиков десять стояло, то и ладно. С недели две мы там постояли. Затем всех погрузили в эшелоны и повезли в Россию. Остановились на станции между Курском и Орлом. Дальше пошли пешком до самой Прибалтики. Так как летом стояла страшная жара, то с десяти часов утра до четырех дня делали отдых. Остальное время пешие марши всю ночь. Время от времени объявляли привал на 15-20 минут. Уставали страшно.

Первые бои у нас начались в районе города Елгава. Мы атаковали хорошо, особенно помогла сильная артподготовка. Освободили город, немцы отступали, не задерживаясь. А дальше враг стал проводить контрнаступление. Большая задержка произошла в 30 километрах от Либавы у Балтийского моря. Причиной стали большие потери в батальонах. Если в нашей роте оставалось человек 10-15, то это хорошо. Оружия было вдоволь: у всех автоматы и ручные пулеметы. А людей нет, пополнение приходило крайне редко, так как все силы бросили на прорыв к Берлину. Меня как младшего сержанта сделали командиром отделения. Но если 10 бойцов на всю роту, то сами понимаете, как тяжело обороняться, не то, что наступать.

Одной из главных проблем в Прибалтике стала водянистая почва. Окопы не выкопаешь. Хорошо помню, как в декабре 1944 года мы заняли немецкие окопы в ходе атаки. На ногах имел ботинки и обмотками. Так до самой щиколотки в траншеях стояла вода. Все время в воде не будешь же стоять. Смотришь, где винтовка немецкая валяется, одна, вторая, третья. Да и своих убитых солдат с винтовками ищешь. Надо где-то прилечь или присесть. Соберешь штуки три винтовки, вобьешь их поперек траншеи, и лежишь на них. Отдыхаешь. Полежишь минут двадцать, как начнет сильно давит на спину, снова встаешь на ноги.

Мы блокировали курляндскую группировку противника. Не наступали. Но вели постоянные бои. В январе 1945 года моему отделению удалось захватить дзот противника и первую линию обороны. Нашли там много трофеев: и ручные пулеметы, и автоматы. У немцев тоже бойцов мало оставалось. За это мне вручили орден Славы III-й степени.

17 марта 1945 года меня ранило в ходе боя за небольшую высоту. Удалось подобраться на фланг противника и обстрелять врага. Дальше двинулись в лес, на опушке стояло какое-то село. Командир взвода приказывает: «Вот сейчас начнется обстрел села, ты встань на опушке и смотри, будут ли немцы оттуда тикать». Я около какого-то дерева встал, немец меня заметил. Начался обстрел, мина разорвалась вверху на стволе. Чувствую: что-то ударило по спине. Упал. Два человека сидели под соседним деревом и набивали патронами пулеметную ленту для «Максима». Обоих также ранило. Одного в грудь, другого в спину. Когда я поднялся, бедолаги все еще лежали. Потом подъехала бедарка и нас всех забрала в штаб полка. Там подходит ко мне знакомый писарь и спрашивает: «Ну, как себя чувствуешь?» Ответил, что меня по спине ударило. Он расстегнул шинель, взял бинт, все замотал. После сказал быстрее идти к штабу, там повозка в медсанбат ехать собирается. Посадил меня на бедарку. Сразу вроде ничего. Когда же стало на ухабах трясти, то во рту слюни появились. Сплюнул – на руке кровь. Дальше еще больше трясет, мне все хуже. Как приехал в медсанбат, сразу же меня раздели, положили на койку. Укол сделали, разрезали бинты, гимнастерку, сделали на теле надрез. Стали искать осколок – его нет. Тогда врач палец туда засунул и ищет. Что-то больно стало. Ниже укол сделали, второй разрез. Вытянули этот осколок. Спрашивает хирург: «Возьмешь с собой?» Ответил, что на черта он мне нужен, еще немецкое железо буду таскать. Бросили его на пол. Осколок был квадратный, со стороной примерно один сантиметр. Из-за него не вставал с койки четыре месяца. Уже в госпитале узнал, что награжден медалью «За отвагу».

9 мая 1945 года встретил в госпитале. Радовались страшно. Выжили. Верхний разрез быстро зажил, а нижний – нет. Гной тек оттуда постоянно. Наверное, там или материя попала, или бинт. Пока она не сгнила, разрез не заживал.

- Какое было в войсках отношение к партии, Сталину?

- Позитивное. Тогда только коммунистическая партия в стране существовала. Она всех вперед вела.

- Как бы вы оценили винтовку Мосина?

- Ни к черту она не годилась. У немцев были карабины Маузера, если его возьмешь в руки и точно прицелишься, то обязательно попадешь. А наши винтовки, вроде бы и четко целишься, но пуля все равно или ниже, или чуть в сторону пойдет. Она имела к здоровой мушке еще прицельную планку, где выставлялось расстояние от 100 метров. Чуть только планка или мушка сбивались, как пуля шла в сторону.

- А автомат ППШ насколько оказался удобен?

- Я его получил, когда стал командиром отделения. ППШ имел круглый диск на 71 патрон. Главный недостаток заключался в том, что если диск долго остается заряженным, то когда начинаешь стрелять, то пружина в диске плохо подает в затвор патроны. Часто случались осечки. А потом, когда нам дали ППС с рожком на 35 патронов, то воевать стало намного удобнее. ППС – оружие безотказное.

- Самое опасное немецкое оружие?

- А кто его знает. Все страшное, что тебя убить может.

- Довелось ли пользоваться трофейным немецким оружием?

- Я только один раз стрелял из вражеской винтовки. Многие таскали с собой немецкие автоматы. Но я их не носил, мне больше отечественный ППС нравился.

- Как кормили в войсках?

- Утром и вечером, как стемнеет или еще не рассвело, носили горячее. Точнее, теплую еду. В обед ели сухую рыбу и сухари. Утром, пока темно, человек пошел с термосом на десять человек к полевой кухне. Приносил в окопы. Разливали прямо на передовой. На обед уже днем не пойдешь, немцы за передком всегда наблюдали и мгновенно обстреливали чуть только показавшуюся фигуру. Американскую тушенку время от времени давали. Вкусная была? На передовой все вкусное. Мне хлеба хватало, а другим – нет. Дадут на обед вдоволь сухарей. Смотришь, через час или два кто-то уже себе добавки ищет.

- Трофеи собирали?

- Нет, я такого не любил. Отец перед отправкой на фронт мне так сказал: «Смотри мне. Увидишь убитого человека: не трогай ничего, это его вещи. Если будешь брать, то и тебя убьют!» Так оно и получалось, я видел, как убивали немцев или даже наших, а мародеры тут же бежали лазить у них по карманам. Глядишь, через неделю любителя наживы прихлопнуло.

- Посылки с передовой домой отправляли?

- Нет, никогда. Понятия такого не было.

- Как складывалось взаимоотношение с мирным населением?

- Нормально. По-дружески. В 1945 году нас, команду выздоравливающих, в палатках поселили, а тех пленных немцев, что ходить не могли, лежачих, определили на наши места в госпиталь. Нас же поставили на охрану здоровых военнопленных. Мы их водили в лес, чтобы те пилили дрова. Нужно было два кубометра ежедневно на отопление. Ночевали в соседнем с лесом хуторе. Прибалты относились к нам хорошо. Придешь в шесть часов на ночевку, хозяин дома предупреждаем, что там, к примеру, в шкафу лежит еда, что хочешь, то и бери, кушай, не стесняйся.

- Женщины у вас в полку служили?

- Да, санитарками. Относились к ним нормально, они на передовой за чужие спины не прятались. С нами воевали, выносили раненых с поля боя.

- Как бы вы оценили уровень профессиональной подготовки офицеров?

- Они так же, как и я, окончили по семь классов, может быть, по восемь. Во время атаки или обороны взводный всегда находился с нами, рядовыми бойцами. В тылу не прятался. А ротный чуть подальше стоял, но ненамного. Смотрел, чтобы никто не отставал и не сбежал назад.

- Под минометный обстрел часто попадали во время атаки?

- Да нет, не очень. Когда в наступление идем, то наши крепко обстреляют позиции врага. Не было такого, чтобы в атаке по нам минометы стреляли. К концу войны у немцев все-таки силы уже не те были. А про артиллерийский обстрел мне старослужащие говорили следующее, еще когда под Севастополем воевали: «Если услышал выстрел орудия, после чего слышишь свист снаряда, то это или недолет, или перелет. А если свиста нет, то надо срочно прятаться, так как снаряд разорвется рядом с тобой». Всегда так поступал.

- Как часто под налеты вражеской авиации попадали?

- Я на передовой немецкой авиации не видел. Наоборот, к примеру, под Севастополем в небе только наши самолеты вертелись, немецких ни разу не замечал.

- Что было самым страшным на войне?

- На фронте одна мысль в голове бьется: «Только бы остаться живым, только бы не убило!» Во время атаки все мысли крутятся вокруг того, как бы тебя пронесло от осколка или пули.

- С особым отделом сталкивались?

- Как вошли в Прибалтику, один офицер мне предложил: «Слушай, у тебя же семь классов образования. Хочешь пойти учиться на командира?» Ответил: «А отчего же нет?!» Тут выбор простой – или на передовой сидеть и ждать, когда тебя убьют, или на три месяца в тылу пойти учиться. Взяли меня в штаб полка, оттуда отправили в политотдел дивизии, которым командовал подполковник. Пару недель там продержали. Днем часа в два или три объясняли, что и как писать надо для поступления на курсы. Потом подполковника сменили на майора. Новый замполит меня вызвал, стал расспрашивать, откуда я. Что и как. Потом говорит: «Пришел приказ Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина о том, что тех, кто находился в оккупации, на учебу посылать нельзя». Разве же я виноват, мне шестнадцатый год шел, когда немец Крым захватил. Но приказ есть приказ. Зато хоть пробыл при штабе дивизии. Замполит-майор у меня спрашивает: «Куда теперь пойдешь, в разведроту могу устроить». Ответил, что пойду к себе в родную часть, там всех знаю. Пришел в штаб родного 2-го стрелкового батальона, а за месяц всех наших солдат выбило, из призванных со мной крымчан остался живым только солдат, который в роте на лошадях работал. Остальные кто ранен, кто убит. Вот тебе и война. Так что я, пока был при штабе, себе жизнь спас. Через некоторое время меня опять пригласили учиться на командира. Снова согласился, но когда выяснилось, что я был в оккупации, то не разрешили на курсы идти.

- С власовцами довелось воевать?

- Нет, и про «лесных братьев» в Прибалтике я ничего не слышал.

- С замполитом сталкивались?

- Ну что же, был у нас в батальоне заместитель по политчасти, но чем он там занимался, трудно сказать. На передовой редко появлялся.

В сентябре 1945 года я выписался из госпиталя. Попал в команду выздоравливающих. Охранял немецких военнопленных. Стояли все время в Прибалтике, затем я попал в караульную роту. Охраняли военные объекты. Получил звание сержанта. Какое-то время исполнял обязанности командира взвода, потому что офицеров не хватало. В 1949-м перевели под Кенигсберг. Дослуживал. Демобилизовался в 1950 году.

Приехал после демобилизации в Константиновку, прожил с месяц, надо на работу идти. Отец предложил пойти учиться на бригадира-овощевода. Решил попробовать. Поехал в Белогорск, где поговорил с заместителем директора, тот предложил пойти по линии садоводов, мол, там всегда можно обрезки от фруктов получить, а ведь овощевод только «палочки» за трудодни получает. Да и деньги видит лишь в конце года. Согласился с доводами.

Обучили, как обрезать сады и обрабатывать деревья. После окончания курсов отправился в село Грушевка под Судаком. Ячмень сеял. Весовщиком был. Потом стал исполнять обязанности бригадиров, меня на их место на время отпуска ставили. Тут я понял, что начальствующая должность сложная. К примеру, не сделал человек норму, не заработал за день свои жалкие восемь рублей. Все домой ушли, а ты в конторе сидишь и думаешь, что же ему еще приписать, чтобы он на бумаге норму выполнил. Где-то надо погрузить, где-то разгрузить. Ящики пришли, нужно их забирать, а ведь каждому колхознику обязательно норму в конторе записать необходимо, а такие работы не писались в отчет. В итоге плюнул на начальственные работы, остался простым садоводом. Восемь часов отработал – и свободен. С 1951 года оказался в селе Укромное Симферопольского района. Трудился в плодоводческом отделении совхоза. Ушел на пенсию в 1985 году. Всю жизнь отработал простым колхозником.

Интервью и лит.обработка:Ю.Трифонов


Читайте также

Утром всех разбудил крик какого-то солдата: «Немцы!». Две атаки мы отбили, а в третью немцы пустили 4 танка. А у нас ничего против них нет! Им не составило никакого труда ворваться на наши позиции, и устроить там кровавое месиво… Я с двумя бойцами-башкирами успел спрыгнуть в снежную яму у стенки сарая, которую выдуло ветром. Мы...
Читать дальше

И утром только позавтракали, пошли в атаку. Но я даже до второй траншеи не дошёл, попал на мину… А сзади меня шёл парнишка из-под Хотина, беленький такой, мы вместе пошли. И мне этой миной оторвало левую ногу, а его ранило в обе ноги. Мы с ним потом уже встретились. Я даже не понял вначале почему оказался на земле, попытался встать и...
Читать дальше

А потом привезли под Варшаву и погнали на эсэсовцев. Там была дивизия СС, они в бой шли пьяные. Ну и мы тоже – нам водку дали, так мы котелками, кружками пили. Выпиваешь – и вперед. Ну, нас вооружили хорошо – автоматы у нас были, пулеметы танковые, ручные. Мне дали СВТ со штык-ножом. И пошли… Ну, немца я в плен не брал. Я мстил. Иногда...
Читать дальше

Открываем огонь по окнам, амбразурам. Под его прикрытием врываемся в подвал здания, соседнего с "домом Гиммлера". По развалинам достигаем улицы Кронпрннцерштрассе, откуда уже были видны Рейхстаг и вся площадь Кенигсплац. Она изрыта траншеями, исковеркана воронками, усеяна остовами сгоревших машин. Из парка Тиргартен...
Читать дальше

Мы с марша вошли в бой. Первый бой. Вдалеке, как в кино, показались немецкие танки, размером со спичечную коробку. Маленькие, огонечки казались игрушечными. Буквально через 15 минут они оказались близко. У нас стояли замаскированные пушки. Они открыли ураганный огонь. Танки остановились, некоторые загорелись. Наши танки стояли...
Читать дальше

Наш батальон был 764 человека. Вот примерно до этого места, здесь на карте группа островов - Эси-саари, Питкя-саари, Ласи-саари. Так вот на этих островах мы людей и потеряли. В этом месте нам пришлось столкнуться с частью шведского добровольческого корпуса. Вот тут-то нам и досталось. Мы в основном штурмовали эти острова ночью, и...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты






Продажа офисной мебели в москве.