Солдатов Петр Сергеевич

Опубликовано 27 ноября 2013 года

20435 0

Я родился 13 июня 1925 года в селе Большие Алгаши Шумерлинского района Чувашской АССР. Родители мои были обыкновенными землепашцами, отец участвовал в Первой Мировой и Гражданской войнах, служил рядовым солдатом. В 1929 году пошли в колхоз, были в селе и раскулаченные, ссылали их при всем народе, я, несмотря на маленький возраст, хорошо это запомнил. До войны я окончил семь классов, это считалось серьезное образование по тем временам, мои сверстники имели максимум четыре класса. В колхозе с шести лет начал лошадей пасти, крестьянский труд тогда для всех ребятишек рано начинался.

22 июня 1941 года мы в поле боронили, помогали взрослым. И тут прискакал взмыленный гонец и сообщил о том, что началась война с Германией. Собрались старики курить, и начали рассуждать, что же будет, гадали. Один говорит: «Ой, она долго протянется». Не знаю, но старики как-то верно все почувствовали. Запомнился мне этот разговор. Даже на меня показывали: «Еще и им попадет воевать». Так оно и пришлось.

Пошла повальная мобилизация. По селу начались слезы и рев, куда там. Всех забирали. Я начал с пацанами убирать урожай, ведь и пахать надо, и сеять. Одни бабы остались, довелось самим налаживать плуги. Пахали на лошадях, а потом и телят стали запрягать, потому что лошадей тоже забирали в кавалерию. А ведь надо урожай выращивать, и самим кормиться, и армию кормить. Осенью 1941-го у нас появились эвакуированные жители из Москвы, в нашем доме две семьи с детьми поселились. В одной семье были девочки-двойняшки, такие тихие и маленькие, все стреляли вокруг глазками. Эвакуированные вместе с нами пошли работать в поле. Дома сидеть без дела никому не приходилось.

Меня призвали в армию в октябре 1942 года. Добровольно пошел в снайперы. Попал во 2-ю Московскую окружную школу отличных стрелков снайперской подготовки. Она располагалась в городе Кулебаки Горьковской области. Нас готовили грамотные и толковые офицеры. Учили снайперскому делу: как ползать, как занимать позицию. Но больше всего стрелять учили, надо уметь метко бить, а это не так-то просто. Знакомили и с немецкой снайперской винтовкой. Я все время учился на десятизарядной винтовке СВТ-40, с которой и на фронте воевал. Это была хорошая винтовка, только много с ней возни, надо постоянно чистить. Если простую винтовку Мосина хоть в грязи валяй, то в СВТ-40 нужно старательно ухаживать за поршневой системой, там постоянно нагар образуется. Если много раз стреляешь, то чистить без конца надо.

На стрельбище каждый день водили. В первый раз на огневой рубеж нас привели, мишени стоят в 400 метрах. Приказывают вести огонь по мишеням, нас четверо, каждому определили свою мишень. После пяти выстрелов раздается команда: «Отбой!» Дальше надо бежать к мишеням, чтобы проверять, кто как попал. Но сразу не подходишь, сначала командир учебного взвода смотрит результаты стрельбы. Если не попал, то тут же раздается команда: «Кругом! По-пластунски на рубеж!» И ползешь туда. Второй раз после такого ползания обязательно попадешь!

Учили и маскироваться, это же первое дело на передовой. С особенным тщанием рассказывали и показывали, как в бинокль или стереотрубу определять дистанцию до цели. Знакомили даже с ротным 50-мм минометом, как из него стрелять. Говорили, что в случае чего придется бить из него на передовой.

Выпустили из школы в октябре 1943-го. Мне, как отлично сдавшему все экзамены, присвоили звание «младший сержант», благодаря чему на фронте стал командиром отделения. Попал в 332-ю Ивановско-Полоцкую имени Михаила Васильевича Фрунзе стрелковую дивизию. Стояли мы под Оршей. Если считать время, проведенное на передовой, то я фактически был в бою только 13 дней, остальное время до ранения проводил на отдыхе и переформировке.

Как прибыли на станцию, нас, снайперов, сразу пригнали на передовую. В этот же день надо было наступать. До сих пор первый бой снится каждую ночь. Пока шли к траншеям, немецкая артиллерия вела беспокоящий огонь, изредка снаряды свистели над нашими головами. Был ясный день. Подошли к траншее, спрыгнули вниз, батальонный писарь положил свои бумажки на бруствер, и переписывает нас. Вдруг снаряд летит: воет, значит, будет перелет. А если слышишь «фур-фур-фур», то жди разрыва неподалеку. Только мы закончили переписку, как наша артиллерия начала бить, артподготовка началась. Ох ты, били изо всех орудий, а ротная санинструктор-девушка выбралась на бруствер, пританцовывает на нем, да еще и кричит: «Сегодня будем в Орше ночевать!» Как бы ни так! Наши только стали заканчивать артподготовку, и немцы как оттуда начали лупить изо всей силы. Ой, господи, спаси и сохрани. Укрылись в окопах, прижались к земле. А писарь остался на бруствере: так я увидел первого убитого. После того, как немного затихло, мы его тело вниз стащили, перевернули на спину и увидели, что небольшой осколочек попал в левый висок. Ох ты, настроение тут же пропало. Все осознали, что попали на настоящую войну.

И тут началось наступление. Из своей СВТ-40 как снайпер я стрелял по немецким каскам, мелькавшим в окопах. Тем и спасся, потому что атаковавшую пехоту почти всю выбило. При стрельбе пытался выискивать офицеров. Это нелегкое занятие. Определял их по жестам и властному виду, ведь на расстоянии форму трудно разглядеть. Настроение после боя было пакостное, ведь снайпер в прицел четко видит того, кого убивает, это не то, что пехота в атаку пошла. Минометы и артиллерия повсюду бьют. Страшно в бою. Сейчас много о героях войны говорят. Герои все в земле лежат, это они в атаку первыми поднимались. И первыми гибли. Какие там мы герои, молодые ведь были, по 18-19 лет. Шутишь, что ли.

Из-за больших потерь нас отвели на отдых для переформировки дивизии и приема пополнения. И в начале 1944 года сунули под Витебск, где меня и ранило. А как получилось? Решили ночью с 8 на 9 января провести разведку боем, для чего укрепили взвод полковой разведки добровольцами, всего 50 человек. И какой-то умник в штабе решил подкрепить атаку отделением снайперов, и мы, восемь ребят, заменив ненужные ночью снайперские винтовки на автоматы ППС (оставил я свою СВТ-40 на бруствере), вышли на передовую. Зачем там понадобились снайперы, не понимаю, в ближнем бою ночью только автомат эффективен. Рядом с усиленным взводом разведки залегли. Командовал нами какой-то капитан. Только здесь нам тихонько соседи рассказали, что пока мы будет атаковать, двое ребят из дивизионной разведки должны к немцам в тыл пробраться. Видел я их мельком – настоящие звери. Но не успел приглядеться, дали сигнал к атаке зеленой ракетой. Встали по команде капитана: «Встать! Вперед!» Вперед так вперед, а немцы как оттуда дали из пулемета, и всех выкосили.

На месте убило моего друга Рябова. Рядом командира взвода полковой разведки также убило. Капитан-то только встал и выкрикнул, пистолетом в руке помахал, а дальше лег в траншею. Ему только поднять нас надо в бой. Чуть-чуть прошел вперед, и тут для меня кончился бой: ранило осколком в правую руку, разрывными пулями немец бил. Так больно стало, и при этом растерялся, боязнь свое дело делает. Стою, кричу: «Капитан! Ранило меня!» Он отвечает из траншеи: «Ложись, дурак!» И матом загнул. Только повернулся, чтобы упасть на землю, как пуля в левую ногу во внутреннюю поверхность бедра угодила. Кость перебило, пока поворачивался, следующая пуля угодила мне в правую ногу, под коленку. И все на этом. Разворачиваюсь, чтобы ползти к своим, а ноги у меня возле ушей болтаются. Понял, что они перебиты, какое тут ползти. Кое-как заполз в воронку. Оттуда не вылезешь, кричу: «Кто-нибудь, ребята, ну подсобите в окопы добраться!» Никого рядом нет, только пули свистят, поэтому ползком-ползком до траншеи стал перебираться. Там уже сидят насмерть перепуганные ребята из последнего пополнения. Затащили меня, посадили у стенки. У каждого индивидуальные перевязочные пакеты есть. Когда я почти дополз к своим, то решил поглядеть на ноги, приподнялся на руках, и тут же пуля чиркнула по левой скуле, да еще палец срезала. А шапка-ушанка была распущена, одно ухо напрочь оторвало. Кровь из скулы пошла, ведь ноги не чувствуешь, как там кровь бежит, а тут за воротник целый ручей течет. Тру ее, тру, тру, а она не останавливается. Поэтому в траншее попросил солдата перевязать меня, а он молодой совсем, стал отнекиваться: «Ой, да я не могу, боюсь». Молодежь, что с них возьмешь. Тогда сказал ему: «Ну, давай мне вещмешок». Все время таскал его за плечами, с ним не расстанешься. Дали вещмешок, пакет достал и сам себя стал перевязывать. К тому времени бой окончательно затих, после чего немецкий самолет-разведчик летит, и вывешивает, как мы их называли, «люстры», осветительные фонари на парашютах. Светло стало, как будто днем. Говорю ребятам: «Ну, теперь давайте в укрытие, а то сейчас артиллерия начнет х…чить». Капитан кричит: «Убрать раненых». А в то время было такое правило, что только санитары имели право собирать раненых, солдатам это было строго запрещено. Что сказать, капитан раненых своим приказом спас, меня двое ребят положили на плащ-палатку, и волоком потащили в тыл. Оставили в каком-то поле. Пока тащили, боль в ногах была страшная, вцепился зубами в воротник шинели, чтобы заглушить ее. И терпел.

Оставили меня, я говорю новобранцам: «Теперь идите назад». Лежу, замерзаю, ведь январь месяц, уже ног не чувствую. И тут слышу, как по снегу хруст раздается, значит, что кто-то идет. Стало страшно, ведь по лесам все еще прятались недобитые полицаи и власовцы, которые в тылу нападали на наши обозы и пристреливали раненых. Думаю: «Кто бы ни шел, а надо кричать, звать на помощь, иначе насмерть замерзну». И стал кричать из последних сил: «Ребята! Братцы! Подойдите!» Они подходят, аж от сердца отлегло: наши. Спрашивают: «Что, раненый?» Я говорю: «Потопчите мне ноги, я их уже не чувствую». Они растерли их, и выяснилось, что это были артиллерийские разведчики, которые на передовой корректировали орудийный огонь. Такие высокие мужики, как сейчас помню. И один другому говорит: «Давай его отнесем, нам все равно мимо медсанбата идти». А как забрать? Первый наклонился ко мне, и предложил: «Бери меня за шею». Я когда его взял, он только начал распрямляться, ноги начали опускаться, и терпения нет, пронзила все тело страшная боль. Никакого сладу, закричал от боли, и говорю: «Нет, ребята, все, оставьте меня, я так не вытерплю, пристрелите, чтобы не мучился». Но ребята говорят: «Нет, мы тебя вытащим». Опять на плащ-палатку погрузили и поволокли вдвоем. К счастью, на дороге встретился наш санитар, тащит за собой «лодку»: санки для перевозки раненых. И что-то у него там наложено, а все санитары в основном были из стариков. Молодежь-то воевала на передовой. Увидел дедок нас, и говорит, мол, если я из 1119-го стрелкового полка, то он возьмет. По-крестьянски рассуждал. Услышал такое дело, и кричу ему: «Да я из вашего полка!» А артразведчики санитара слушать не стали, взяли у него санки, без разговоров все барахло скинули на землю, меня положили и втроем быстро поволокли.

Притащили в медсанбат. А там уже столько раненых, что в землянку настоящая очередь. Чувствую, что не дождусь. Оттуда из землянки выходит один солдат, сразу же тащат другого на перевязку. И снова артразведчики меня спасли, подходят к медсестре и говорят: «Давай нашего без очереди, вам один хр…н, кого перевязывать, а этот парень погибает уже». Ну что же, затащили меня, тепло в землянке, хорошо. А вокруг врачи ходят, хирурги в кровавых халатах. Кровь повсюду разбрызгана, как на бойне. Принюхался, а запах-то страшный, кровавый. Положили меня на операционный стол. Снимать начали валенки-катанки, туда столько крови натекло, что пришлось и штаны, и обувку разрезать ножницами и снимать. Как взглянул: ноги синие, господи. Страшно. Один врач кричит: «Быстро, наркоз!» Что-то вкололи и сказали считать до пятнадцати, но я сразу же вырубился и уснул.

Проснулся, смотрю, меня перевязывают, а в миске рядом набросана куча осколков, которые вытащили из моего тела. Врач усмехается и спрашивает: «Может, на память себе какой осколок возьмешь?» Юмор был на фронте. И шутили часто, без этого нельзя. Бинтами буквально всего запеленали. Ни гимнастерки, ничего на теле не осталось, одни бинты.

После в палатку отнесли, где на носилках к перекладине подвесили. Бочка из-под керосина стоит, ее под печку сделали, топится, тепло. Принесли жрать мяса кусок, целый мосол. Красота. С аппетитом поел. На фронте ведь кормили одной овсянкой.

Теперь тяжелораненых надо дальше везти. Приходит санитарный автобус, привезли нас в Смоленск. Как сейчас помню, там какая-то церковь стояла на бугре, туда нас натаскали. Сколько было народу, ведь даже в проходе койка к койке стояла. Потом тем же автобусом привезли на станцию, погрузили на поезд в телячьи вагоны. Прямо с носилками клали на нары, застеленные соломой и одеялами из верблюжьей шерсти. Только загрузили, паровоз не гудел, а свисток как милиционер давал. Услышали его, немного успокоились, что в тыл едем, и тут налет вражеской авиации.

Повсюду взрывы, паника, свист бомб. Ходячие мгновенно разбежались, а мы лежим и ждем, ни встать, ни скинуться. Поезд, чтобы уйти от бомб, начал маневрировать, то вперед как дернет, то назад резко поедет, и мы с нар вместе с носилками полетели. А немец бомбы покидал, и давай из пулеметов бить. Только слышно, как пули по крыше цокают. Кончилась бомбежка, засвистел паровоз, все бегут в вагоне, медсестры забежали и увидели, что мы на полу валяемся. Девки, они и есть девки, плачут и визжат. Давай нас опять на нары затаскивать.

Утихло все, и попер нас поезд. Пошел, и пошел, и пошел. С перепугу или еще с чего-то, но у тяжелораненых, в том числе и у меня, открылся страшный понос, стало невозможно, течет из тебя и все, как вода. Такой запах стоял, что невозможно в вагоне находиться. Так что до Москвы, как собирались, нас не довезли, разгрузили в Вязьме. Там уже встречал санитарный автобус, на него тяжелораненых сняли с состава. И я там в госпитале шесть месяцев пролежал. Причем по приезде решили мне ноги ампутировать. И опять посчастливилось. Как раз смена медсестер была, когда уже назначили ампутацию. А тут привезли кинопередвижку, поставили ее в седьмую палату, что ходячие выздоравливающие лежали. Все туда кинулись, меня один ходячий солдат спрашивает: «А ты?» Ну как я доберусь, тогда ребята решили меня с кроватью, она была на колесиках, довезти. Закатили меня первым, потом второго, третьего. А ведущая сестра не проверила, где я нахожусь, она сменилась, и не отметила, что меня назначили на операцию. Все фильм смотрят, а я плачу, мне не до кино, ведь ноги отнимут. Тогда тот самый солдат говорит: «Чего ты переживаешь, ноги у тебя шевелятся, поэтому ни в коем случае не давайся им». Ну как ты тут не дашь?! Приходят врачи, кричат, давайте Солдатова в операционную нести. К счастью, меня взять никак нельзя было, кровать к кровати стоят, с носилками не подберешься. Так и оставили до утра. На следующий день приходят, я кричу, что не дам отнимать ноги. И плачу. Санитары ушли, что делать, не знают. Тогда приходит сам ведущий хирург, женщина, и приказывает санитарам: «Что вы его слушаете, кладите на носилки и несите в операционную». Меня положили и туда притаскивают. Ох ты, врачей стоит кругом масса. Думаю, в чем же дело, что такое, отчего их так много. Оказалось, что в это время приехал с инспекцией профессор. С меня все повязки сняли. Обычно это делали санитарки, а тут сама ведущий врач снимала, а я все равно продолжаю кричать, что не дам ноги отнимать. И тут профессор подошел, как глянул на хирургов, на меня развернулся, спрашивает: «Как это, кто тебе сказал, что будут ноги ампутировать? Ну-ка давай-ка я рефлексы проверю». И после говорит: «Что ты плачешь, ты еще бегать будешь!» У меня слезы на глазах, отлегло от сердца. Инспектор приказал загипсовать меня, и давать лекарства. Но ведущий хирург не сдается, начала апеллировать к тому, что раны не закрываются, может быть заражение крови, а там и гангрена пойдет. Но профессор говорит: «Ничего не случится, давайте гипсуйте». У меня еще и здесь, в Крыму последние три осколки вышли с левой ноги. А ходил после выздоровления спокойно. Вот такое мучение в госпитале перенес.

В июне 1944-го нас давай из госпиталей отправлять в тыл, потому что надо их освобождать, впереди планировалось большое наступление. Я чуть-чуть начал подниматься на костылях, поэтому меня дальше в тыл отправили. Одиннадцать дней ехал, у меня зарубцевались раны на ногах. Все время на перевязку в поезде ходил, это, по всей видимости, и помогло. А скула долго не заживала. Она же страшно чесалась, нет-нет, и руками коросту сдеру. Отправили в Сибирь, еще полтора месяца пролежал в Красноярске. После в госпитале решили мне назначить где-нибудь отдых в санатории, чтобы поправиться и подкормиться, ведь в Вязьме не ел ничего. Но я отказался, попросился домой. Удивленно спрашивают: «А что дома-то, повсюду голод, в санатории гораздо лучше кормить станут». В селах и деревнях тогда даже кору с деревьев ели, листки и сучки разные варили. Плохо было. Но все равно, коровка-то у матери имелась, а мне молока надо было.

Так что я домой попал ближе к концу лета 1944-го. Списали по ранению. Прибыл в деревню. На костылях еще ходил. Председатель колхоза приходит и говорит матери: «Надо какую-то работу ему придумать, пусть созревший горох охраняет». Тогда сильно воровали на полях голодающие из других деревень. Даже рожь ножницами стригли. Ну что же, я лежал у костра, ребятишек к себе приманил. Они около меня стручки себе собирали, и следили, чтобы никто по полю не ходил. Еще один демобилизованный по ранению в руку вернулся: ему доверили рожь охранять. Трудодни шли.

Весной 1945-го меня направили на курсы пчеловодов в райцентр Шумерля. 9 мая как раз пчел выставили в лесу, и я шел на пчельник через леспромхоз, там у вырубки небольшой поселок образовался. Гляжу, что такое, около конторы мужики собираются с красными флагами. Радио во всю мощь работает. Столько радости на лицах. Оказалось, день Победы. Ой, ты Господи. Радовались ли? Какой там, как не радоваться, ведь с 1941-го по 1945-й вытерпел народ. Такую тяжесть вынесли.

- Как относились к девушкам-санинструкторам на передовой?

- А где они были? При штабе батальона или полка, да в медсанбатах. Пример маленький приведу. Рядом с комбатом, капитаном, на НП сидела санинструктор. Жили они вместе. А как в бой идти, она заболела тут же. Хр…н его знает, заболела она или нет, но главное то, что капитан берет сумку санинструктора, и вешает на первого же солдата, мол, ты будешь санитаром. Давайте говорить по-простому: это только в кино хорошо смотреть, какие люди на фронте смелые. А в реальности каждый жить хочет, ведь обыкновенные люди воюют. Каждому умирать не хочется.

- На «свободную охоту» как снайпер ходили?

- Нет, не успел, слишком мало побыл на передовой. При подготовке к наступлению мы находились на батальонном НП и наблюдали за противником в стереотрубу. А потом передавали данные дальше в полковой штаб.

- Как целились из снайперской винтовки во врага?

- Под каску. Лицо примерно угадывал. В бою трудно прицелиться, ведь враг только показался, как ты тут же стреляешь.

- Что было самым страшным на войне?

- Страшно все было: и самолеты, и артиллерия, и минометы. Все могло тебя убить.

- Со вшами сталкивались?

- Нет, вот чего не было у меня, то не было. У других имелись насекомые, видел.

После Победы в своем колхозе, а затем в Сибири как переселенец пятнадцать лет занимался пчеловодством. В Крыму у меня дядька жил, в селе Молочное Сакского района, и однажды мы к нему с женой приехали в гости. В Крыму что ты, тепло, не сравнить с Сибирью. Понравилось тут. И дядька, который уже свой дом построил, предложил и нам переехать. Приехали в село Хуторок Штормовского сельсовета Сакского района, и отсюда больше никуда не передвигались. Работал в совхозе на разных должностях. Завел своих пчел, до сих пор их держу.

Интервью и лит.обработка:Ю.Трифонов


Читайте также

Мы выбрали позицию и определили цель. Залп произвели одновременно - и два фашиста упали замертво. Сразу же на наши позиции обрушился минометный огонь. Долго мы лежали, боясь пошевелиться, но все обошлось благополучно.

Читать дальше

На стрельбище пешком. Туда идем. Снег глубокий, зима. Командует командир, по ходу движения отрабатываем действия при налете авиации и прочее. Командует: "Самолеты! Воздух!" Мы должны разлететься во все стороны вдоль дороги, а там по грудь в снегу, пока туда идем нас вымотают до… не знаю, как сказать, хочется упасть в снег и не...
Читать дальше

Знаете, что больше всего запомнилось из событий того дня? Стоит наш подбитый танк, - Боюсь в человека стрелять, - призналась я взводному.- А тебе в человека и не придется стрелять. Ты в фашиста стрелять будешь, - с раздражением ответил он. - И не забывай, что именно фашисты твою маму убили...
...
Читать дальше

Вечером взяли населенный пункт, а утром к нам пришел какой-то чужой командир и собрал всех, кто после боя за это село оставался в живых. Так вот, он насчитал в строю 72 человека. Он уже собрался было отдавать команду "Шагом марш!" И тут вдруг все мы увидели, что поле, расположенное за домом на окраине деревни, как говорят, вдоль...
Читать дальше

Однако, прежде, чем перейти в наступление, мы на плацдарме заняли  исходные позиции и сидели на них где-то около месяца, в окопах. Дождь,  грязь – почва там глинистая, шинели на нас колом стояли. Жили в «лисьих  норах», вырытых в стенках траншеи, греться ходили в маленькую крытую  землянку, в которой ночью...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты