Солдатов Петр Сергеевич

Опубликовано 27 ноября 2013 года

19061 0

Я родился 13 июня 1925 года в селе Большие Алгаши Шумерлинского района Чувашской АССР. Родители мои были обыкновенными землепашцами, отец участвовал в Первой Мировой и Гражданской войнах, служил рядовым солдатом. В 1929 году пошли в колхоз, были в селе и раскулаченные, ссылали их при всем народе, я, несмотря на маленький возраст, хорошо это запомнил. До войны я окончил семь классов, это считалось серьезное образование по тем временам, мои сверстники имели максимум четыре класса. В колхозе с шести лет начал лошадей пасти, крестьянский труд тогда для всех ребятишек рано начинался.

22 июня 1941 года мы в поле боронили, помогали взрослым. И тут прискакал взмыленный гонец и сообщил о том, что началась война с Германией. Собрались старики курить, и начали рассуждать, что же будет, гадали. Один говорит: «Ой, она долго протянется». Не знаю, но старики как-то верно все почувствовали. Запомнился мне этот разговор. Даже на меня показывали: «Еще и им попадет воевать». Так оно и пришлось.

Пошла повальная мобилизация. По селу начались слезы и рев, куда там. Всех забирали. Я начал с пацанами убирать урожай, ведь и пахать надо, и сеять. Одни бабы остались, довелось самим налаживать плуги. Пахали на лошадях, а потом и телят стали запрягать, потому что лошадей тоже забирали в кавалерию. А ведь надо урожай выращивать, и самим кормиться, и армию кормить. Осенью 1941-го у нас появились эвакуированные жители из Москвы, в нашем доме две семьи с детьми поселились. В одной семье были девочки-двойняшки, такие тихие и маленькие, все стреляли вокруг глазками. Эвакуированные вместе с нами пошли работать в поле. Дома сидеть без дела никому не приходилось.

Меня призвали в армию в октябре 1942 года. Добровольно пошел в снайперы. Попал во 2-ю Московскую окружную школу отличных стрелков снайперской подготовки. Она располагалась в городе Кулебаки Горьковской области. Нас готовили грамотные и толковые офицеры. Учили снайперскому делу: как ползать, как занимать позицию. Но больше всего стрелять учили, надо уметь метко бить, а это не так-то просто. Знакомили и с немецкой снайперской винтовкой. Я все время учился на десятизарядной винтовке СВТ-40, с которой и на фронте воевал. Это была хорошая винтовка, только много с ней возни, надо постоянно чистить. Если простую винтовку Мосина хоть в грязи валяй, то в СВТ-40 нужно старательно ухаживать за поршневой системой, там постоянно нагар образуется. Если много раз стреляешь, то чистить без конца надо.

На стрельбище каждый день водили. В первый раз на огневой рубеж нас привели, мишени стоят в 400 метрах. Приказывают вести огонь по мишеням, нас четверо, каждому определили свою мишень. После пяти выстрелов раздается команда: «Отбой!» Дальше надо бежать к мишеням, чтобы проверять, кто как попал. Но сразу не подходишь, сначала командир учебного взвода смотрит результаты стрельбы. Если не попал, то тут же раздается команда: «Кругом! По-пластунски на рубеж!» И ползешь туда. Второй раз после такого ползания обязательно попадешь!

Учили и маскироваться, это же первое дело на передовой. С особенным тщанием рассказывали и показывали, как в бинокль или стереотрубу определять дистанцию до цели. Знакомили даже с ротным 50-мм минометом, как из него стрелять. Говорили, что в случае чего придется бить из него на передовой.

Выпустили из школы в октябре 1943-го. Мне, как отлично сдавшему все экзамены, присвоили звание «младший сержант», благодаря чему на фронте стал командиром отделения. Попал в 332-ю Ивановско-Полоцкую имени Михаила Васильевича Фрунзе стрелковую дивизию. Стояли мы под Оршей. Если считать время, проведенное на передовой, то я фактически был в бою только 13 дней, остальное время до ранения проводил на отдыхе и переформировке.

Как прибыли на станцию, нас, снайперов, сразу пригнали на передовую. В этот же день надо было наступать. До сих пор первый бой снится каждую ночь. Пока шли к траншеям, немецкая артиллерия вела беспокоящий огонь, изредка снаряды свистели над нашими головами. Был ясный день. Подошли к траншее, спрыгнули вниз, батальонный писарь положил свои бумажки на бруствер, и переписывает нас. Вдруг снаряд летит: воет, значит, будет перелет. А если слышишь «фур-фур-фур», то жди разрыва неподалеку. Только мы закончили переписку, как наша артиллерия начала бить, артподготовка началась. Ох ты, били изо всех орудий, а ротная санинструктор-девушка выбралась на бруствер, пританцовывает на нем, да еще и кричит: «Сегодня будем в Орше ночевать!» Как бы ни так! Наши только стали заканчивать артподготовку, и немцы как оттуда начали лупить изо всей силы. Ой, господи, спаси и сохрани. Укрылись в окопах, прижались к земле. А писарь остался на бруствере: так я увидел первого убитого. После того, как немного затихло, мы его тело вниз стащили, перевернули на спину и увидели, что небольшой осколочек попал в левый висок. Ох ты, настроение тут же пропало. Все осознали, что попали на настоящую войну.

И тут началось наступление. Из своей СВТ-40 как снайпер я стрелял по немецким каскам, мелькавшим в окопах. Тем и спасся, потому что атаковавшую пехоту почти всю выбило. При стрельбе пытался выискивать офицеров. Это нелегкое занятие. Определял их по жестам и властному виду, ведь на расстоянии форму трудно разглядеть. Настроение после боя было пакостное, ведь снайпер в прицел четко видит того, кого убивает, это не то, что пехота в атаку пошла. Минометы и артиллерия повсюду бьют. Страшно в бою. Сейчас много о героях войны говорят. Герои все в земле лежат, это они в атаку первыми поднимались. И первыми гибли. Какие там мы герои, молодые ведь были, по 18-19 лет. Шутишь, что ли.

Из-за больших потерь нас отвели на отдых для переформировки дивизии и приема пополнения. И в начале 1944 года сунули под Витебск, где меня и ранило. А как получилось? Решили ночью с 8 на 9 января провести разведку боем, для чего укрепили взвод полковой разведки добровольцами, всего 50 человек. И какой-то умник в штабе решил подкрепить атаку отделением снайперов, и мы, восемь ребят, заменив ненужные ночью снайперские винтовки на автоматы ППС (оставил я свою СВТ-40 на бруствере), вышли на передовую. Зачем там понадобились снайперы, не понимаю, в ближнем бою ночью только автомат эффективен. Рядом с усиленным взводом разведки залегли. Командовал нами какой-то капитан. Только здесь нам тихонько соседи рассказали, что пока мы будет атаковать, двое ребят из дивизионной разведки должны к немцам в тыл пробраться. Видел я их мельком – настоящие звери. Но не успел приглядеться, дали сигнал к атаке зеленой ракетой. Встали по команде капитана: «Встать! Вперед!» Вперед так вперед, а немцы как оттуда дали из пулемета, и всех выкосили.

На месте убило моего друга Рябова. Рядом командира взвода полковой разведки также убило. Капитан-то только встал и выкрикнул, пистолетом в руке помахал, а дальше лег в траншею. Ему только поднять нас надо в бой. Чуть-чуть прошел вперед, и тут для меня кончился бой: ранило осколком в правую руку, разрывными пулями немец бил. Так больно стало, и при этом растерялся, боязнь свое дело делает. Стою, кричу: «Капитан! Ранило меня!» Он отвечает из траншеи: «Ложись, дурак!» И матом загнул. Только повернулся, чтобы упасть на землю, как пуля в левую ногу во внутреннюю поверхность бедра угодила. Кость перебило, пока поворачивался, следующая пуля угодила мне в правую ногу, под коленку. И все на этом. Разворачиваюсь, чтобы ползти к своим, а ноги у меня возле ушей болтаются. Понял, что они перебиты, какое тут ползти. Кое-как заполз в воронку. Оттуда не вылезешь, кричу: «Кто-нибудь, ребята, ну подсобите в окопы добраться!» Никого рядом нет, только пули свистят, поэтому ползком-ползком до траншеи стал перебираться. Там уже сидят насмерть перепуганные ребята из последнего пополнения. Затащили меня, посадили у стенки. У каждого индивидуальные перевязочные пакеты есть. Когда я почти дополз к своим, то решил поглядеть на ноги, приподнялся на руках, и тут же пуля чиркнула по левой скуле, да еще палец срезала. А шапка-ушанка была распущена, одно ухо напрочь оторвало. Кровь из скулы пошла, ведь ноги не чувствуешь, как там кровь бежит, а тут за воротник целый ручей течет. Тру ее, тру, тру, а она не останавливается. Поэтому в траншее попросил солдата перевязать меня, а он молодой совсем, стал отнекиваться: «Ой, да я не могу, боюсь». Молодежь, что с них возьмешь. Тогда сказал ему: «Ну, давай мне вещмешок». Все время таскал его за плечами, с ним не расстанешься. Дали вещмешок, пакет достал и сам себя стал перевязывать. К тому времени бой окончательно затих, после чего немецкий самолет-разведчик летит, и вывешивает, как мы их называли, «люстры», осветительные фонари на парашютах. Светло стало, как будто днем. Говорю ребятам: «Ну, теперь давайте в укрытие, а то сейчас артиллерия начнет х…чить». Капитан кричит: «Убрать раненых». А в то время было такое правило, что только санитары имели право собирать раненых, солдатам это было строго запрещено. Что сказать, капитан раненых своим приказом спас, меня двое ребят положили на плащ-палатку, и волоком потащили в тыл. Оставили в каком-то поле. Пока тащили, боль в ногах была страшная, вцепился зубами в воротник шинели, чтобы заглушить ее. И терпел.

Оставили меня, я говорю новобранцам: «Теперь идите назад». Лежу, замерзаю, ведь январь месяц, уже ног не чувствую. И тут слышу, как по снегу хруст раздается, значит, что кто-то идет. Стало страшно, ведь по лесам все еще прятались недобитые полицаи и власовцы, которые в тылу нападали на наши обозы и пристреливали раненых. Думаю: «Кто бы ни шел, а надо кричать, звать на помощь, иначе насмерть замерзну». И стал кричать из последних сил: «Ребята! Братцы! Подойдите!» Они подходят, аж от сердца отлегло: наши. Спрашивают: «Что, раненый?» Я говорю: «Потопчите мне ноги, я их уже не чувствую». Они растерли их, и выяснилось, что это были артиллерийские разведчики, которые на передовой корректировали орудийный огонь. Такие высокие мужики, как сейчас помню. И один другому говорит: «Давай его отнесем, нам все равно мимо медсанбата идти». А как забрать? Первый наклонился ко мне, и предложил: «Бери меня за шею». Я когда его взял, он только начал распрямляться, ноги начали опускаться, и терпения нет, пронзила все тело страшная боль. Никакого сладу, закричал от боли, и говорю: «Нет, ребята, все, оставьте меня, я так не вытерплю, пристрелите, чтобы не мучился». Но ребята говорят: «Нет, мы тебя вытащим». Опять на плащ-палатку погрузили и поволокли вдвоем. К счастью, на дороге встретился наш санитар, тащит за собой «лодку»: санки для перевозки раненых. И что-то у него там наложено, а все санитары в основном были из стариков. Молодежь-то воевала на передовой. Увидел дедок нас, и говорит, мол, если я из 1119-го стрелкового полка, то он возьмет. По-крестьянски рассуждал. Услышал такое дело, и кричу ему: «Да я из вашего полка!» А артразведчики санитара слушать не стали, взяли у него санки, без разговоров все барахло скинули на землю, меня положили и втроем быстро поволокли.

Притащили в медсанбат. А там уже столько раненых, что в землянку настоящая очередь. Чувствую, что не дождусь. Оттуда из землянки выходит один солдат, сразу же тащат другого на перевязку. И снова артразведчики меня спасли, подходят к медсестре и говорят: «Давай нашего без очереди, вам один хр…н, кого перевязывать, а этот парень погибает уже». Ну что же, затащили меня, тепло в землянке, хорошо. А вокруг врачи ходят, хирурги в кровавых халатах. Кровь повсюду разбрызгана, как на бойне. Принюхался, а запах-то страшный, кровавый. Положили меня на операционный стол. Снимать начали валенки-катанки, туда столько крови натекло, что пришлось и штаны, и обувку разрезать ножницами и снимать. Как взглянул: ноги синие, господи. Страшно. Один врач кричит: «Быстро, наркоз!» Что-то вкололи и сказали считать до пятнадцати, но я сразу же вырубился и уснул.

Проснулся, смотрю, меня перевязывают, а в миске рядом набросана куча осколков, которые вытащили из моего тела. Врач усмехается и спрашивает: «Может, на память себе какой осколок возьмешь?» Юмор был на фронте. И шутили часто, без этого нельзя. Бинтами буквально всего запеленали. Ни гимнастерки, ничего на теле не осталось, одни бинты.

После в палатку отнесли, где на носилках к перекладине подвесили. Бочка из-под керосина стоит, ее под печку сделали, топится, тепло. Принесли жрать мяса кусок, целый мосол. Красота. С аппетитом поел. На фронте ведь кормили одной овсянкой.

Теперь тяжелораненых надо дальше везти. Приходит санитарный автобус, привезли нас в Смоленск. Как сейчас помню, там какая-то церковь стояла на бугре, туда нас натаскали. Сколько было народу, ведь даже в проходе койка к койке стояла. Потом тем же автобусом привезли на станцию, погрузили на поезд в телячьи вагоны. Прямо с носилками клали на нары, застеленные соломой и одеялами из верблюжьей шерсти. Только загрузили, паровоз не гудел, а свисток как милиционер давал. Услышали его, немного успокоились, что в тыл едем, и тут налет вражеской авиации.

Повсюду взрывы, паника, свист бомб. Ходячие мгновенно разбежались, а мы лежим и ждем, ни встать, ни скинуться. Поезд, чтобы уйти от бомб, начал маневрировать, то вперед как дернет, то назад резко поедет, и мы с нар вместе с носилками полетели. А немец бомбы покидал, и давай из пулеметов бить. Только слышно, как пули по крыше цокают. Кончилась бомбежка, засвистел паровоз, все бегут в вагоне, медсестры забежали и увидели, что мы на полу валяемся. Девки, они и есть девки, плачут и визжат. Давай нас опять на нары затаскивать.

Утихло все, и попер нас поезд. Пошел, и пошел, и пошел. С перепугу или еще с чего-то, но у тяжелораненых, в том числе и у меня, открылся страшный понос, стало невозможно, течет из тебя и все, как вода. Такой запах стоял, что невозможно в вагоне находиться. Так что до Москвы, как собирались, нас не довезли, разгрузили в Вязьме. Там уже встречал санитарный автобус, на него тяжелораненых сняли с состава. И я там в госпитале шесть месяцев пролежал. Причем по приезде решили мне ноги ампутировать. И опять посчастливилось. Как раз смена медсестер была, когда уже назначили ампутацию. А тут привезли кинопередвижку, поставили ее в седьмую палату, что ходячие выздоравливающие лежали. Все туда кинулись, меня один ходячий солдат спрашивает: «А ты?» Ну как я доберусь, тогда ребята решили меня с кроватью, она была на колесиках, довезти. Закатили меня первым, потом второго, третьего. А ведущая сестра не проверила, где я нахожусь, она сменилась, и не отметила, что меня назначили на операцию. Все фильм смотрят, а я плачу, мне не до кино, ведь ноги отнимут. Тогда тот самый солдат говорит: «Чего ты переживаешь, ноги у тебя шевелятся, поэтому ни в коем случае не давайся им». Ну как ты тут не дашь?! Приходят врачи, кричат, давайте Солдатова в операционную нести. К счастью, меня взять никак нельзя было, кровать к кровати стоят, с носилками не подберешься. Так и оставили до утра. На следующий день приходят, я кричу, что не дам отнимать ноги. И плачу. Санитары ушли, что делать, не знают. Тогда приходит сам ведущий хирург, женщина, и приказывает санитарам: «Что вы его слушаете, кладите на носилки и несите в операционную». Меня положили и туда притаскивают. Ох ты, врачей стоит кругом масса. Думаю, в чем же дело, что такое, отчего их так много. Оказалось, что в это время приехал с инспекцией профессор. С меня все повязки сняли. Обычно это делали санитарки, а тут сама ведущий врач снимала, а я все равно продолжаю кричать, что не дам ноги отнимать. И тут профессор подошел, как глянул на хирургов, на меня развернулся, спрашивает: «Как это, кто тебе сказал, что будут ноги ампутировать? Ну-ка давай-ка я рефлексы проверю». И после говорит: «Что ты плачешь, ты еще бегать будешь!» У меня слезы на глазах, отлегло от сердца. Инспектор приказал загипсовать меня, и давать лекарства. Но ведущий хирург не сдается, начала апеллировать к тому, что раны не закрываются, может быть заражение крови, а там и гангрена пойдет. Но профессор говорит: «Ничего не случится, давайте гипсуйте». У меня еще и здесь, в Крыму последние три осколки вышли с левой ноги. А ходил после выздоровления спокойно. Вот такое мучение в госпитале перенес.

В июне 1944-го нас давай из госпиталей отправлять в тыл, потому что надо их освобождать, впереди планировалось большое наступление. Я чуть-чуть начал подниматься на костылях, поэтому меня дальше в тыл отправили. Одиннадцать дней ехал, у меня зарубцевались раны на ногах. Все время на перевязку в поезде ходил, это, по всей видимости, и помогло. А скула долго не заживала. Она же страшно чесалась, нет-нет, и руками коросту сдеру. Отправили в Сибирь, еще полтора месяца пролежал в Красноярске. После в госпитале решили мне назначить где-нибудь отдых в санатории, чтобы поправиться и подкормиться, ведь в Вязьме не ел ничего. Но я отказался, попросился домой. Удивленно спрашивают: «А что дома-то, повсюду голод, в санатории гораздо лучше кормить станут». В селах и деревнях тогда даже кору с деревьев ели, листки и сучки разные варили. Плохо было. Но все равно, коровка-то у матери имелась, а мне молока надо было.

Так что я домой попал ближе к концу лета 1944-го. Списали по ранению. Прибыл в деревню. На костылях еще ходил. Председатель колхоза приходит и говорит матери: «Надо какую-то работу ему придумать, пусть созревший горох охраняет». Тогда сильно воровали на полях голодающие из других деревень. Даже рожь ножницами стригли. Ну что же, я лежал у костра, ребятишек к себе приманил. Они около меня стручки себе собирали, и следили, чтобы никто по полю не ходил. Еще один демобилизованный по ранению в руку вернулся: ему доверили рожь охранять. Трудодни шли.

Весной 1945-го меня направили на курсы пчеловодов в райцентр Шумерля. 9 мая как раз пчел выставили в лесу, и я шел на пчельник через леспромхоз, там у вырубки небольшой поселок образовался. Гляжу, что такое, около конторы мужики собираются с красными флагами. Радио во всю мощь работает. Столько радости на лицах. Оказалось, день Победы. Ой, ты Господи. Радовались ли? Какой там, как не радоваться, ведь с 1941-го по 1945-й вытерпел народ. Такую тяжесть вынесли.

- Как относились к девушкам-санинструкторам на передовой?

- А где они были? При штабе батальона или полка, да в медсанбатах. Пример маленький приведу. Рядом с комбатом, капитаном, на НП сидела санинструктор. Жили они вместе. А как в бой идти, она заболела тут же. Хр…н его знает, заболела она или нет, но главное то, что капитан берет сумку санинструктора, и вешает на первого же солдата, мол, ты будешь санитаром. Давайте говорить по-простому: это только в кино хорошо смотреть, какие люди на фронте смелые. А в реальности каждый жить хочет, ведь обыкновенные люди воюют. Каждому умирать не хочется.

- На «свободную охоту» как снайпер ходили?

- Нет, не успел, слишком мало побыл на передовой. При подготовке к наступлению мы находились на батальонном НП и наблюдали за противником в стереотрубу. А потом передавали данные дальше в полковой штаб.

- Как целились из снайперской винтовки во врага?

- Под каску. Лицо примерно угадывал. В бою трудно прицелиться, ведь враг только показался, как ты тут же стреляешь.

- Что было самым страшным на войне?

- Страшно все было: и самолеты, и артиллерия, и минометы. Все могло тебя убить.

- Со вшами сталкивались?

- Нет, вот чего не было у меня, то не было. У других имелись насекомые, видел.

После Победы в своем колхозе, а затем в Сибири как переселенец пятнадцать лет занимался пчеловодством. В Крыму у меня дядька жил, в селе Молочное Сакского района, и однажды мы к нему с женой приехали в гости. В Крыму что ты, тепло, не сравнить с Сибирью. Понравилось тут. И дядька, который уже свой дом построил, предложил и нам переехать. Приехали в село Хуторок Штормовского сельсовета Сакского района, и отсюда больше никуда не передвигались. Работал в совхозе на разных должностях. Завел своих пчел, до сих пор их держу.

Интервью и лит.обработка:Ю.Трифонов


Читайте также

Я знала, что он фашист, что они напали на нашу страну, они убивали, жгли, вешали наших, но все-таки это человек. Такое состояние что… Второго когда убила, тоже было ужасное состояние. Почему? Потому, что я же в оптический прицел его видела: молодой офицер. Он смотрел, вроде, на меня, и я вдруг его убила. Но это же человек! В общем,...
Читать дальше

На стрельбище пешком. Туда идем. Снег глубокий, зима. Командует командир, по ходу движения отрабатываем действия при налете авиации и прочее. Командует: "Самолеты! Воздух!" Мы должны разлететься во все стороны вдоль дороги, а там по грудь в снегу, пока туда идем нас вымотают до… не знаю, как сказать, хочется упасть в снег и не...
Читать дальше

Знаете, что больше всего запомнилось из событий того дня? Стоит наш подбитый танк, - Боюсь в человека стрелять, - призналась я взводному.- А тебе в человека и не придется стрелять. Ты в фашиста стрелять будешь, - с раздражением ответил он. - И не забывай, что именно фашисты твою маму убили...
...
Читать дальше

Брежнев был хороший, отчаянный мужик. Он в 1944 году на 8 марта собрал всех женщин, и говорил, что еще заживем, все будет хорошо, мы еще покажем всему миру, на что способны. Только вы старайтесь не попадать под пули. И вдруг уходит начальник связи, потом заходит и несет ребенка, это в госпитале было, там рожала жена начальник...
Читать дальше

В 1942 году пошла в военкомат и заявила: «Я пойду на фронт, на снайпера  учиться». Естественно, меня в мои семнадцать лет никуда не хотели  отправлять. Военком напрямик заявил: «Идите и в куклы играйте, никакой  войны». Во второй раз пошла, в третий. Помогло то, что во время моего  последнего визита за столом...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты